– Почему так долго? Я больше не могу!
– Ну не переживай так, – успокаивала Марина – она пришла поддержать Надю и Асю с Кизиковым, которые тоже защищались сегодня. – Какая разница, что они там поставят? Это же ничего не значит.
– Нет, значит! Если защищусь не на «отлично» – это как будто я его подведу, понимаешь…
– Ты, кстати, так вдохновенно говорила о любви к Литу, что я подумала, сейчас признаешься в любви к Лялину.
– Ну и признаюсь! Кто мне запретит!
– Я не знаю, чего Фролов так к тебе привязался, – заметил Кизиков, – он вообще зануда.
– Мне кажется, тебе поставят пять, а всем нам четыре, – предположила Ася. – Не переживай. Скоро все будет ясно.
Когда Весин произнес: «Надежда Милютина. Хорошие стихи. Защищено с оценкой «отлично». Поздравляю!», у Нади перехватило дыхание и земля снова уплыла из-под ног точно так, как на первом курсе, когда она начинала читать свои стихи на семинарах. Ася оказалась права, все остальные получили за дипломы «хорошо». Но это однокурсников не слишком расстроило, а праздник, развернувшийся на сдвинутых столах словно на скатерти-самобранке, примирил с действительностью даже Фролова, который, обидевшись на Лялина, вначале сидел отдельно, надувшись словно сыч. Было поднято много тостов за творческий путь, литературу и поэзию, все поздравляли друг друга и радовались.
Весин, собравшийся уходить раньше всех, подозвал Надю к себе: «А Лялин бился за тебя как зверь, – сказал он, внимательно оглядев ее с головы до ног, – хотели тебе четыре вкатить – не дал. Ну, деточка, не подведи его. А стихи правда хорошие, молодец».
От того дня у Нади осталось чувство оглушительного счастья, похожего на разряд тока, после которого остановившееся сердце снова начинает биться. Лялин тоже не скрывал своего радостного торжества. После слов Весина она почувствовала некоторое смятение – получается, ее оценка столь высока только из-за вмешательства мастера. С другой стороны, он защищал Надю, ее работу – от этого в груди разливалось стремительное тепло, дарующее уверенность в том, что в этом мире она не одна. Есть человек, на которого Надя может положиться, и это главное.
Она решила сейчас ни о чем его не спрашивать. Теперь Надя понимала, почему Повелитель не дал прочитать свой отзыв о дипломе. Поймав взгляд Лялина, она благодарно улыбнулась и подставила свой стаканчик под разливаемое шампанское.
26. В поздней юности
Через несколько дней после защиты Надя встретилась с Барсуковым, когда шла в библиотеку. Он сказал, что должен сообщить ей нечто важное, и отошел с ней к окну.
– Я долго думал, говорить тебе или нет, но потом все же решил, что промолчать было бы подло, – Толя сделал паузу и продолжил. – Я случайно, совершенно случайно услышал, как твой Лялин говорил с Весиным. Они говорили о тебе…
Кафедра литературного мастерства имела два входа – центральный со стороны лестницы, и второй, выходящий в дальний коридор другого крыла. Отсюда, если стоять рядом, ожидая начала лекции в соседней аудитории, можно было услышать находившихся внутри.
– Ты совсем охренел? – кричал Весин. – Какой Париж! Спецкурс по поэтам-эмигрантам? Что ты тут устроил? Андрей, заканчивай это, у меня институт, а не дом свиданий…
– Ну при чем тут… – начал Лялин.
– Кто целовался под лестницей?! – вскрикнул ректор. – Что ты смеешься? Ты же уже седой! Мои тетки шипят, словно гусыни. Весь институт вас обсуждает, а им хоть бы хны. И я, как всегда, все узнаю последним!
– Ну не весь еще седой. Ну да, увлекся. Да, молодая. Но трагедии не вижу – не мы первые, в конце концов. Вот, обрел в поздней юности…
– Дурак, – отрезал Весин. – Вот кто угодно мог бы такое вычудить, но только не ты.
– Да она без пяти минут выпускница, вон уже май на дворе!
– Этот май чародей, этот май озорник… – ехидно пропел ректор. – В общем, чтобы никто вас тут не видел! Хоть женись, но чтобы здесь я об этом больше не слышал! Это ж надо…
– Хорошо, вы об этом больше не услышите, – ответил Андрей Мстиславович.
– Твой Лялин, – повторил Барсуков, напирая на «твой», – пообещал Весину тебя бросить. Сказал, у него таких, как ты, еще сколько угодно будет. Что это не те отношения. Вот и вся любовь. – Рассказывая, Толик тяжело дышал и смотрел не на нее, а куда-то в даль коридора.
– Что за бред ты несешь? – возмутилась Надя. – Да быть такого не может! Ты совсем со своей фантастикой рехнулся!
Она, не оглядываясь, пошла вперед. Но все ее сомнения снова ожили.
На майские праздники Аня звала всех к себе на дачу – и Повелитель снова не поехал, сославшись на этот раз на какую-то срочную работу. Надя тогда заподозрила, что он ее обманывает – ведь раньше говорил, будто не любит шумных компаний, а теперь вроде бы не против, но не может. Но самое главное, она вспомнила – на конференцию по Твардовскому в музей Лялин не поехал, сославшись на то, что его друг детства попал в аварию, и нужно срочно ехать к нему в больницу. Теперь Надя поняла: на конференции был Весин, ректор еще тогда у нее спросил: «А где же твой бесстрашный рыцарь?», – и она ответила, что не знает. А вечером по телефону Повелитель сказал – оказалось, с другом все в порядке, можно было и не ездить. Тогда Надя не обратила на это внимания, но теперь, если предположить, что слова Барсукова – правда – все сходилось. Лялин не поехал в музей, чтобы Весин не видел их вместе. Ведь зачем Барсукову врать – он же знает, что сам он Наде никогда не нравился, и даже если бы Лялина не было, она могла быть с кем угодно, но не с ним. Но с другой стороны совершенно не укладывалось в голове – если Повелителю на самом деле она не важна, зачем он звонит ей каждый день, ведет себя как влюбленный, зачем помогает со стихами, почему дарит книги, и уж точно с проходной женщиной он обошелся бы без Парижа. Или это все тоже для него несерьезно, всего лишь часть необременительного удовольствия, от которого можно вот так легко отказаться, а завтра подобрать себе кого-то другого? Но он же сам сказал Вадиму про Париж, сам защищал ее диплом, сам вел себя иногда так, что ей казалось, Лялин хочет, чтобы все видели: она – его женщина. Нет, то, что рассказал Барсуков, не может быть правдой.