Кубенин стукнул кофейной чашкой по столу.
– Ну так кто же, я жду? Что, никто не знает какого-нибудь отличного литературоведа? Нет? Хорошо, идите работайте. Жду от вас результат к следующей планерке.
Вечером, заметив подходящего к ней Славика, Надя почувствовала страшное раздражение, словно именно он был виноват в том, что разговор с Лялиным случился лишь в ее воображении. Впрочем… Она могла позвонить на самом деле. Что ей мешает?
– Как насчет сегодня?
Малек-Ломоносов склонился над монитором.
– Хочешь в театр Моссовета? Пешком дойдем, прогуляемся. Или просто посидим где-нибудь. Устроим дружескую планерку…
– Сегодня как всегда! – буркнула Надя и выключила компьютер.
Издательство находилось на Покровке – примерно на одном расстоянии от Курского вокзала и Чистых прудов. Наде удобнее было ехать от «Тургеневской», но когда она разведывала дорогу впервые, сначала попала в Лялин переулок, а когда попыталась найти другой маршрут, вышла на площадь Лялина. Поэтому она всегда ходила до Курской.
Надя посмотрела в окно поезда. Печальные некрасивые домики, заброшенные неработающие заводы, мертвые трубы, подпирающие низкое небо. Ее поразила некрасота окружающего пейзажа. Должно быть, страшно жить в ней, видеть ее каждый день. Но еще страшнее – не замечать уродство вокруг. Примириться, принять и срастись с ним, словно древесный гриб с мертвым деревом. Надя придвинулась ближе к стеклу, словно боялась пропустить что-то важное. Поезд проехал мимо сгоревшего дома, печь на пепелище – все, что осталось от жилого места. Печь – сердце дома. И она уцелела. Иногда человек умирает, но душа будто бы остается здесь, с живыми, со всей своей любовью…
Мысли текли медленно, словно шестеренки давно работающего дряхлеющего механизма. Надя пыталась понять, от чего ей так плохо и как она может это исправить. Как будто после окончания Литинститута что-то сломалось, и она точно знала – восстановлению не подлежит. Это была странная, невозможная жизнь, жизнь без будущего, почти без надежды, жизнь ради самой жизни. Это была выносимая жизнь. Говорят, Бог дает испытание по силам. И Надя свое – выносила.
По утрам перед работой она писала стихи. Время от времени думала о том, чтобы бросить, а иногда очень хотелось верить, что все строчки написаны не напрасно. И Надя садилась за стол. Вгрызалась и пробиралась сквозь текст. Дышала вместе с ритмом, искала нужные слова. Чувствовала боль. Будто бы через всю нее проходил стотысячный разряд, и она не умирала лишь потому, что писала. И стоило ей остановиться – сердце бы перестало стучать.
Днем время и гнетущие мысли растворялись в работе. А по вечерам Надя ходила на поэтические вечера. Вчера она была в Чеховке – так называли библиотеку имени Чехова на Страстном бульваре, где проходили встречи поэтов. Ей больше хотелось остаться дома, отдохнуть и собрать вещи, но ее очень звал Ларичев – это был его вечер вместе с Лидой Устиновой. Они назвали его «Ничего общего», Лида и Антон писали совершенно разные стихи, и именно различие стало основой вечера.
По дороге Надя свернула на Тверской бульвар, все равно ни один из поэтических вечеров не начинался вовремя. Облетевшие листья царапали плитку пешеходных дорожек, по краям подмигивали разноцветные лампы фонарей, от которых деревья становились красными, зелеными, синими. Она прошла мимо больших стендов с очередной фотовыставкой и остановилась возле облетающих кустов сирени. Здесь они любили сидеть после занятий, прямо на траве. Надя посмотрела на темный пустой газон. Жизнь изменилась, хотя и друзья, и поэзия по-прежнему были рядом. Именно сейчас, на этом месте она почувствовала инобытие, время, которое никогда не станет прежним. Это явственно ощущалось, сквозило в воздухе, мерцало в свете фонарей, гудело потоком машин. «Это значит, что больше ни с кем, никогда, как с тобой», – прошептала Надя строчку, несколько дней крутившуюся в голове, но не желавшую становиться стихотворением. Она развернулась и пошла обратно. С другой стороны улицы на нее смотрел бронзовый Пушкин, за ним темнели окна «Известий». Справа горела вывеска и витрины ресторана «Армения». На последнем этаже «дома под юбкой», давно потерявшего свою балерину, светилось одно окно, можно было рассмотреть на подоконнике пышный цветок и большую круглую люстру под потолком. Надя подошла к светофору. Рядом прямо на зебре заглох автобусик с надписью «Дорожная служба». Громко смеясь и переговариваясь, его толкали шестеро гастарбайтеров в ярко-оранжевых жилетках. Она перешла дорогу и спустилась в переход, чтобы выйти к библиотеке.