Она же пошла дальше по Гражданской улице, удивляясь, почему петербуржцы так страшно спешат. Должны же горожане хотя бы где-то и когда-то прогуливаться – как написано в классике. Стоило ей даже не остановиться – притормозить, заглядевшись на какой-нибудь дом или пытаясь сориентироваться, на Надю тут же кто-нибудь налетал. Обычно жители других городов жалуются на спешащую столицу, но здесь люди бежали гораздо быстрее, чем в Москве.
Она прошла мимо старого дома, когда-то бывшего очень красивым – в окне, облокотившись о подоконник, курил растрепанный седой человек в растянутой синей майке. Двумя этажами выше стояла грузная женщина, привалившись к деревянной раме, глядя то на улицу, то на курящего соседа. Под крышей возле верхних окон отвалилась штукатурка, обнажив темные кирпичи. Следующий дом тоже когда-то был красивым. Через несколько зданий Надя увидела фасад с мемориальной доской: «Дом Раскольникова. Трагические судьбы людей этой местности Петербурга послужили Достоевскому основой его страстной проповеди добра для всего человечества».
Ее невеселая прогулка подходила к концу. За день она устала, но сразу попасть в гостиницу не удалось – улица оказалась перекрытой, по Львиному мосту пройти нельзя, там снимали кино. Пришлось ждать вместе с другими прохожими, пока закончится сцена. Пара актеров, одетых как в 1990-е, прогуливалась, беседуя, вдоль улицы. Женщина из съемочной группы в зеленом дождевике просила не шуметь. Полицейский, преграждающий путь пешеходам, успокаивал граждан, обещая, что после дубля всех пропустит и тоже просил не шуметь. Тем временем у мостика двое других актеров закончили диалог, один из них впрыгнул в черный «Мерседес», и, под отчаянную жестикуляцию дамы в целлофановом дождевике, машина круто рванула с места – насколько это было возможно на огороженном пятачке. Автомобиль взревел и скакнул в сторону ожидающих пешеходов и охраняющего съемочное пространство так, что первым рядам пришлось отскочить. И тут, несмотря на шиканье и шипение кинодамы, жаждущей тишины, толпа фыркнула и расхохоталась вместе с полицейским. Наконец путь был свободен.
В номере, устало вытянувшись под одеялом, Надя думала о том, где сейчас тот дедушка, что кормил голубей у фонтана Зимнего. Почему у него нет дома? Возможно, когда-то был. А он был молодым и любил девушку. Дарил ей цветы. Почему-то, вспоминая его сухую фигуру, голубей и темные пакеты, Надя думала о любви.
И куда ушли те цыгане? Где они живут? Откуда берут свою одежду, ведь у них она особенная, и Надя ничего не слышала о магазинах цыганского платья. Шьют вручную? И где отцы этих детей? Хотелось бы этим женщинам жить по-другому?
«А мне? Мне хотелось бы жить по-другому?» – подумала она и открыла бутылку вина.
На следующий день Надя поехала на Черную речку. Выйдя из метро, она свернула в ближайший двор. В пространстве, окруженном домами, оказалось спокойно и тихо, словно в пригороде. В нескольких окнах серых кирпичных пятиэтажек Надя заметила хрустальные советские люстры. Здесь же она нашла старую детскую площадку – точно такую, какая была в ее детстве. Горбатые лесенки, конструкция для лазания с кругами, железные турники.
К месту дуэли Надя решила дойти пешком. Она перешла железнодорожные пути, где вдоль насыпи и между рельсами росли одуванчиковые кусты. Слева от небольшого парка с памятным знаком проходила автомобильная эстакада, справа выстроились жилые дома. Рядом с памятником росло несколько берез. Надя подошла к гранитному обелиску с барельефом поэта и надписью: «Место дуэли А. С. Пушкина». Она оглянулась на скамейки, стоящие вокруг. Мимо проезжали велосипедисты, гуляли собачники, чуть дальше компании жарили шашлыки. Надино внимание привлекла бабуля с пакетом, бродящая вдоль железнодорожных путей – она выдергивала одуванчиковые кусты и отрывала корни. Те, у которых корень обломился, она бросала на землю. Надя подошла к одному из брошенных цветков: из мощного обломка тек белый сок. «А кровь – красная, – подумала Надя. – Одно мгновение – до смерти. И у цветов, и у людей».