Услышав это, Игнасио перекрестился:
— Это первые слова моего сеньора с тех пор, как я столкнулся с ним в коридоре!
Анри поднялся и положил руку на голову мальчика:
— Господь сохранил вам жизнь, сеньор Алехандро, так проживите её так, чтобы он не пожалел об этом! — и отошёл, давая понять, что у него больше нет вопросов.
Губернатор позвонил в колокольчик и приказал явившемуся слуге отвести сеньора Алехандро и его слугу. Когда те ушли, повернулся к Анри:
— Ну что, вы узнали, что хотели?
— Да, ваше превосходительство. Теперь я знаю, что мне действительно надо побывать в Буэн Рекодо. На рассвете я дам необходимые распоряжения, и, думаю, ещё до полудня мой отряд будет готов к отъезду, если ваше превосходительство предоставит мне лошадей.
— Я не смогу дать вам более тридцати, сеньор Анри, — устало вздохнул губернатор.
— Ну что же, тогда, с учётом того, что я не соберу более двенадцати, мне придётся соответственным образом скорректировать количество людей.
Губернатор задумался.
— Я могу добавить ещё пять из своей конюшни, но для большего количества мне бы пришлось проводить конфискацию у горожан, а это заберёт время.
— А время — это то, чего у нас ещё меньше, чем лошадей — продолжил его мысль Анри. — Ничего, ваше превосходительство, сорок семь человек — это уже немалый отряд.
Губернатор обошёл огромный стол и уселся на стул с высокой резной спинкой. Придвинув к себе лист бумаги, вытащил заточенное перо из длинного пенала отделанного серебром тяжёлого каменного письменного прибора, откинул блеснувшую золотом в пламени свечи крышку чернильницы и стал писать. Закончив, посыпал лист из изящной песочницы того же благородного металла и, стряхнув песок на стол, подал бумагу Анри:
— Вот приказ, подчиняющий лейтенанта Мигеля Контрераса дону Себастьяну Альварес де Толедо-и-Пименталь. Мои люди и лошади будут ожидать вас в форте Сан-Педро, — передавая Анри приказ, сказал сеньор Альварес и позвонил.
Взяв из рук губернатора бумагу, Анри поклонился и вместе с доном Себастьяном вышел из кабинета, пока губернатор отдавал распоряжения слуге. Сойдя вниз, в ожидании своих плащей и шляп друзья прочли написанное губернатором и капитан-лейтенант, свернув бумагу трубочкой, засунул её глубоко в сапог.
Обратно к дому Фернандо шли молча, сопротивляясь налетевшему ветру и сильным косым струям тропического дождя. Когда с освещённой фонарями Пласа де Монтехо мужчины свернули в темноту улицы, вывешенный над дверью дома идальго и раскачиваемый ветром фонарь стал их путеводной звездой и маяком.
В доме их ждали. На стук медного кольца дверь отворилась почти мгновенно, и промокших путников пустили в дохнувший теплом коридор. Забрав мокрые плащи и шляпы, слуга повёл мужчин в гостиную комнату, оставляя на каменном полу тёмную дорожку капель. В гостевой комнате друзей уже ожидал одетый в длинный атласный халат поверх белой шёлковой рубашки Фернандо, потягивающий ликёр. Увидев вошедших, он вскочил и, пока слуга стаскивал с дона Себастьяна мокрый камзол, бросился помогать Анри. Потом, пригласив своих поздних гостей сесть в кресла, сам лично налил каждому по рюмке ликёра и стал ждать их рассказ.
Наслаждаясь разлившимся по телу теплом от спиртного, Анри устроился в кресле поудобнее и во всех подробностях рассказал коммодору разговоры у губернатора.
Фернандо слушал очень внимательно, иногда покачивая головой. Когда друг замолчал, он позвал слуг и приказал им сопроводить гостей в их комнаты и уложить спать. Сотоварищам же лишь пожелал спокойной ночи. Да и что он мог ещё им сказать? Отговаривать Анри от этой опасной затеи, зная его характер, было бессмысленно. Проситься идти с ними? Но тогда кто подготовит армаду к выходу в море? Вчера, вернее, уже позавчера, в пьяной драке ранили мастера одного из галеонов, и теперь надо было найти на «Сапсан» нового, так как по словам доктора с «Альбатроса» — Якопа Дженовезе, старый морской волк Хулио Паэс, отдаст богу душу в ближайшие дни. Да и, наверное, прав был Анри, когда говорил, что Андрес нуждается в его отцовской любви, проявленной не только заботой. Фернандо вспомнил, как защемило его сердце, когда он увидел, как льнёт к Анри его сын. Вспомнил коммодор и то, как горели глаза мальчишки, когда он впервые по просьбе друга взял его на «Победоносец», и с каким восторгом смотрел его сын на пусть крёстного, но всё же не родного, отца, когда тот водил мальчика по кораблю, рассказывая и показывая, терпеливо отвечая на многочисленные вопросы.