На Крепинск напал Браноборский князь Станислав. Тот самый Станислав, чей старший сын Далибор был когда-то помолвлен с моей сестрой Беляной. Похоже, этот князь решил отменить помолвку, иначе как-то совсем нехорошо он обращался с будущим родственником. Вариант, что он не знает о моём присутствии в замке, я отмёл. Раз он, как и Любомир Чеславович, был союзником Станимира, то явно знал, на каких условиях Златоярский князь заключил перемирие с моим отцом.
Но если игнорирование Станиславом помолвки его сына и Беляны меня не особо удивило — после того, как он привёл свою дружину к стенам Велиграда всем стало понятно, что у этой помолвки нет будущего; то заключение в темницу аманата своего союзника, вызвало у меня недоумение. Я догадывался, что Браноборскому князю плевать на моего отца, но теперь выяснилось, что не только на него, но ещё и на Станимира.
О причинах такого поведения правителя чермян я даже гадать не стал — у меня было слишком мало вводных данных, чтобы высказывать хоть какие-то предположения. Поэтому я занялся более приятным делом — принялся развязывать котомку. Ясна говорила про окорок, и после двух суток веганской диеты это было веским поводом поскорее извлечь из холщового мешка его содержимое.
Извлёк. И не мог не порадоваться тому, что увидел. Помимо упомянутых княжной окорока и здоровенного куска сала, она принесла увесистый ломоть хлеба, пяток варёных яиц, два больших пряника и бутыль с молоком — немаленькую, литра на два. Этим всем можно было полноценно дней пять питаться, дополняя рацион брюквой и репой. Молоко, главное, в первый день выпить, будет жалко, если прокиснет — простоквашу я не люблю.
А ещё Ясна положила в котомку большой нож, чтобы я мог нарезать окорок, сало и хлеб. Или не для этого — девушка она умная, сообразительная. Впрочем, толку от ножа, как от оружия было мало — тюремщики благоразумно не подходили близко к решётке. Если бы подошли, я и без ножа бы справился.
С удовольствием перекусив, я отметил, что жизнь не то чтобы стала прекрасной, но немного ярких красок в ней прибавилось. Завязав котомку, я положил её под лавку и на всякий случай закидал соломой. А то ещё притащится Лютогост, увидит и велит тюремщикам забрать. С него станется.
На полный желудок захотелось подремать. Не знаю почему, но в темнице мне постоянно хотелось спать — возможно, не прошли ещё последствия отравления или заклятия, а может, сказывался недостаток кислорода в помещении.
Однако вздремнуть не получилось — только я устроился поудобнее на лавке, как началась пересменка у охранников. В целом меня это мало волновало, и я даже не повернулся посмотреть, кто заступил на пост. А зря не повернулся — только я начал засыпать, как мне по затылку ударило что-то тяжёлое и твёрдое. И тут же раздался неприятный визгливый смех.
— Ты совсем страх потерял? — прикрикнул я на тюремщика, вставая с лавки.
— А что ты мне сделаешь? — ответил вопросом на вопрос долговязый наглец с изрытым оспинами лицом и кривыми зубами.
— Что сделаю? Как только освобожусь, вспорю тебе живот и набью его гнилым луком! — пообещал я по уже отработанной схеме.
— А с чего ты решил, что ты освободишься? — сказал тюремщик и снова неприятно заржал.
Похоже, с этим не получилось. Или смелый, или тупой, или наоборот слишком умный. Понимает, что последнее, чем я буду заниматься в случае освобождения — это искать придурков, бросавших в меня гнилые овощи.
— Вот когда будешь свои потроха в руках держать, тогда вспомнишь этот разговор! — пригрозил я и направился к ближайшей лавке, чтобы прикрыться ею.
А ведь так хорошо всё начиналось: разговор с Ясной, вкусный обед, и вот ведь надо было именно этому рябому упырю заступить сегодня на дежурство. Я поднял лавку, прикрылся и, надеясь, что тюремщику быстро надоест такое развлечение, принялся считать броски.
Первый, второй… Третьего не последовало. Вместо него до меня донёсся незнакомый голос:
— Воропа́й! А ты чего здесь делаешь?
— Как чего? — полным удивления голосом ответил тюремщик. — Службу несу.
— А почему здесь?
— Куда поставили, там и несу. А ты чего припёрся?
В поле моего зрения появился мужчина лет тридцати — среднего роста, крепкий, тоже одетый в форму охранника. Он взглянул на меня, покачал головой и с тоской произнёс:
— Перепутал я. Мне, наверное, в ночь выходить. Не понял я десятника.
Пришедший ещё раз вздохнул, а его долговязый коллега вдруг обрадовался и сказал:
— Слушай, Могу́та, раз уж ты пришёл, посиди здесь немного, а? Я тебя тоже как-нибудь выручу