У каждого из детей напрокат была маленькая, но отдельная комната. В комнате стояли кровать, стол и стул, на полу был постелен ковер, чтобы можно было сидеть на нем. Мы часто ходили друг к другу в гости. Каждый день в какой-нибудь из комнат проходили небольшие вечеринки или посиделки. Мы любили общаться один на один, делясь информацией о своей работе и людях, с которыми встречались.
У каждого была своя традиция встречать гостей.
У кошачьей Хелен можно было поиграть с кошкой. Она умела разговаривать по-кошачьи и, если попросить, могла научить здороваться с кошками на их языке. У Иен Иен можно было полакомиться китайскими сладостями или семечками. Я частенько наведывался к ней за кунжутными колобками. За книгами я ходил к Эрику, который любил читать. Он здорово умел рассказывать страшные истории про привидений, и мы часто все вместе собирались у него. В моей комнате под кроватью была собрана коллекция порножурналов. Я был мастером по умыканию журналов.
Стукача Пати все сторонились. Та-та-та, па-папа – он трещал без умолку о том, что было и чего не было, откуда он узнавал это – неизвестно. Именно Пати натрепал маме и боссу: «Мэтью втюрился в Пенелопу». «А Пенелопе дядя из Челси купил кольцо с аметистом». «А Эрик взял у Мэтью порножурнал и занимался мастурбацией». «А Хелен ела кошачьи консервы вместе с кошкой». «А Иен Иен целую неделю голову не мыла». Все стены имели глаза и уши Пати.
Босс и мама никогда не вмешивались в наше общение. Хочешь, сиди допоздна, хочешь, шуми – мы были предоставлены сами себе. Но если уроки не были сделаны, если утром мы не могли встать, нас ждало суровое наказание Уборка туалета, длинные проповеди босса, никаких гуляний и никакого полдника…
Пенелопу ни разу не наказывали. Ей лучше всех удавалось общение без дурных последствий.
После посещения комнаты Пенелопы мне снились очень приятные сны. Сам ее голос и то, что она говорила, смущали и радовали меня. Когда она бывала в хорошем настроении, она пела мне. Удивительно легким голосом. В те вечера, когда я слушал ее пение, мое сознание становилось невесомым, как пушинка, и было готово упорхнуть куда-нибудь.
Пенелопа обожала оперу и пела арии в театральной манере. Она легонько щипала и трясла меня за щеки. Или брала меня за руку, говоря: «Потанцуем». Она сама была живой музыкой. Подобно тому, как от кончиков ее пальцев мне передавалось ее тепло, от ее тела мне передавался ее ритм. И тогда мои ноги, утопавшие в болоте уныния, начинали кружить в танце вместе с нею. Как у куклы, в которую фея вдохнула дыхание жизни.
Сейчас мне кажется, что я был грустным шутом. Наша работа делала из нас или рабов, или фей. В Пенелопе от рождения существовал источник бодрости. Поэтому она смогла стать феей. Она никогда не впадала в нигилистические откровения, как я, никогда не страдала комплексом неполноценности. Я получал от нее порции бодрости, что позволяло мне как-то держаться. Так бывало всегда, с тех пор как я с ней встретился.
Пенелопа часто рассказывала мне содержание фильмов и опер, которые она увидела. При этом сама играла роль главных героинь. Но она не подражала звездам. Все героини превращались в Пенелопу.
Вечером, часов в девять, я стучусь к ней в дверь. «Открыто», – слышится ее голос. Пенелопа сидит на кровати, обхватив колено, на одной ноге – тапка, между пальцами другой – вата, она делает педикюр.
– Ой, Мэтью? Как дела? Я недавно ходила на «Саломею» вместе с семьей врача, которая живет в Челси. Хочу быть как Саломея. Полюбить пророка. Где бы найти красивого пророка?
– Прикройся чем-нибудь. А то сглазят, – сказал я, смотря на ее бедра, которые она выставила на всеобщее обозрение, сложив ноги буквой L. Провоцируя, она умело контролировала меня. Пока лак не высохнет, даже волку-оборотню придется сидеть и смирно ждать. Она только что вышла из душа, на голове тюрбаном повязано полотенце. Она сняла его, и мягкие светлые волосы спрятали левую половину ее лица. Она откинула волосы на спину, как будто хотела стряхнуть с плеча руку надоедливого духа-хранителя, и слегка вздохнула. Мне было жаль, что этот вздох исчезает в грязном воздухе. Я даже думал, что в ее вздохе есть нечто такое, что делает Пенелопу Пенелопой. Если повезет – правильно рассчитаю момент и вдохну ее дыхание, мечтал я.
Пенелопа всегда подчинялась собственному ритму жизни: когда хотела – развлекалась, когда хотела – разговаривала, когда хотела – пела. Вокруг нее кружился стремительный водоворот, и я всегда попадал в него.