– Платье мне не помни.
Как собака, с которой жестоко обошлись, я лежал ничком на краю кровати и мечтал о том, чтобы мир прямо сейчас прекратил свое существование.
– Я надену это платье на бал у Рокантанов. Все будут смотреть на него. А ты, Мэтью, лучше посмотри на меня без одежды.
Мне показалось, что я ничего не слышу, кроме шуршания платья, и тут она, обнаженная, откинула одеяло и забралась в постель.
Микаинайт, эта ночь изменила меня. Я не останавливался, пока мышцы живота не стала сводить судорога; до самого рассвета я впитывал своим телом ее запахи; пальцами, губами, языком и носом я изведал всю ее, вплоть до потаенных уголков; я шептал ей раз сто: I love you. I miss you,[145] пытаясь создать ее копию внутри себя.
– Пенелопа, я хотел бы положить тебя в капсулу и все время носить с собой.
Теперь не постучишь в соседнюю комнату, не увидишь ее, как прежде. Может, мне удастся распахнуть дверь в мои воспоминания, дверь в мои сны, и в этой маленькой комнатке я встречусь с Пенелопой, укутанной несколькими слоями вуали. Может быть… Мне предстояло терпеть эту несвободу.
– Я хочу, чтобы ты пообещал мне, – сказала Пенелопа на рассвете, похлопывая меня по щеке, чтобы я не проваливался в сон каждую минуту. – Может быть, ты меня и любишь, но даже думать не смей сделать из меня свою собственность. Такая любовь мне не нужна. Требовать от любви что-нибудь взамен – глупая жадность. Мы уже перестали быть друг для друга братом и сестрой, но и не стали любовниками в том смысле, как это принято здесь. Я, конечно, люблю тебя, Мэтью. И ты наверняка понимаешь, какую любовь я к тебе испытываю.
– Какую любовь? Разве любовь – это не желание все время быть вместе?
– Нет. Такая любовь не для меня. Я хочу обменяться любовью с бесчисленным количеством людей, с которыми пока что не встретилась. Менять любовь на деньги – работа проститутки, а я буду менять любовь на любовь. В моем понимании это означает покупать своим телом и душой то, чего нельзя купить за деньги.
– То есть спать с разными мужиками, да?
– Это всего лишь ничтожная часть моей любви. Короче говоря, моя любовь – это отдать как можно большему количеству людей всё, что я могу и что в моих силах. Да, это похоже на любопытство. У тебя любопытства хватит на двоих, так что ты должен понять, о какой любви я говорю.
Вот как я понял тогда ее слова: двое, более всего на свете любя друг друга, вынуждены идти на измену. Они обмениваются любовью не только друг с другом, но и щедро делятся ею со всеми, с кем только можно. Но при этом они по-прежнему крепко связаны между собой. Наверное, моя интерпретация была правильной. И еще Пенелопа сказала:
– Мэтью, давай через три года опять займемся сексом. Проверим, насколько мы изменились. Через три года тебе будет столько, сколько мне сейчас.
– Три года – это слишком долго, – сказал я. – Как бы я себя ни сдерживал, а через месяц я захочу тебя, и мне будет трудно совладать с собою. Не бывает таких святых, которые бы целых три года сдерживали свои желания по отношению к самому любимому человеку. Разве что импотенты…
– А я вовсе не имею в виду, чтобы ты сдерживал свои желания. Совсем наоборот. Ты должен любить других женщин или мужчин. Это правило нашей с тобой любви. Понял? Через три года, да?
С тех пор она намеренно стала меня игнорировать. Микаинайт, сейчас, конечно, это звучит как шутка, но я хотел жениться на Пенелопе. Я на полном серьезе мечтал о том, как мы убежим вместе из дома и поселимся в маленьком университетском городке (подходящим местом мне казалась Итака, где находился Корнуэльский университет). Я хотел создать утопическую идиллию в саду, взращенном в ящике, но Пенелопа облила меня ледяной водой:
– Куда тебе, ты пока даже со скукой справиться не в состоянии. У мальчишки, который не может вытерпеть пустоту и одиночество, нет прав любить другого человека.
Говорят, на разных берегах Млечного Пути живут японские влюбленные: Ткачиха и Волопас, которые могут видеть друг друга только один день в году: седьмого июля. Но они ждут год, а мы – целых три. Правда, Летучий голландец только раз в семь лет мог ступить на берег. Впрочем, если всё хорошо сложится, то мы, возможно, поженимся.