– Зря ты мне себя нахваливаешь, толку от меня никакого.
Парня звали Энрике. У него было тело боксера среднего веса, неплохая интуиция, и голова вроде варила. Энрике прокантовался в Токио два года. «Каждый день меня маринуют японским», – сказал он. Его подружка, японка, работала моделью. Если хочешь выучить иностранный язык, встречайся с тем, кто говорит на нем, – сэкономишь и время, и деньги. Он так и сделал. Даже показал мне фотографии своей девушки, хотя я его об этом не просил. Сейчас Энрике сидит у нее на шее, но она рассчитывает, что он скоро прославится. Энрике возмущало, что популярностью почему-то пользуются «отвязные иностранцы», говорящие по-английски. У латиносов есть свой ритм, своя жизнь, сказал он, и если японцы этому научатся, они тоже смогут жить в радости. А ведь и в самом деле в моменты депрессии теряется чувство ритма, подумал Кубитакэ. Когда накатывает тоска, он танцевать не в состоянии.
Смотреть на мир из-за пазухи у тьмыКубитакэ честно исполнял свои обязанности: раз в два дня он возвращался в Камакура и, массируя ноги мадам, докладывал ей, как идет расследование. Из Нью-Йорка каждый день приходили факсы от Майко. Мадам получила фотографию Мэтью четырехлетней давности.
– Пора тебе стать настоящим сыщиком. Тысячу раз, наверное, видел в крутых киношных детективах, как сыщик достает из кармана пальто фотографию и всех расспрашивает: вы не встретили этого мужчину? Ты не идиот, сам поймешь, где и как искать.
«А ошибешься в поисках – тот, кого ищешь, сбежит». Кубитакэ зажал в зубах эту фразу, адресованную самому себе, и сказал:
– Узнаю, где он, у гадалки.
– Заодно и о своем будущем спроси. Найди такую гадалку, чтобы о хорошем нагадала. Если найдешь – и меня с ней познакомь.
Похоже, мадам Амино готова была любыми средствами найти сына. Главнокомандующий военной операцией должен обладать уверенностью. Увидит дурной сон – истолкует его как хороший, а то и вовсе изменит его.
– А как вы поступите, если ваш сын замешан в каком-нибудь преступлении? Не признаете его?
У Кубитакэ была привычка постоянно подшучивать, но мадам, облачившись в ежовую шубу, сказала нежно, даже ласково:
– Я бездельница высшего разряда. Если у меня хватает времени завести себе депрессивную обезьяну и возиться с ней, то о сыночке-рецидивисте я уж как-нибудь позабочусь.
– Это я – депрессивная обезьяна?
– Что, не нравится? Тогда как тебе – свинья с паранойей? Ты упустил момент для возвышенного самоубийства, так что попробуй добиться успеха. Познай реальность человеческой жизни. А если и это не получится, я помогу тебе сдохнуть.
Он, наверное, и харакири нормально сделать не сможет, и тогда мадам выполнит функции помощника кайсяку и отрубит ему голову, но не до конца, а так чтобы она осталась болтаться на уровне груди, потупившись и как бы желая сказать: «Простите».
Кубитакэ ощущал в язвительности мадам даже нечто возвышенное, как глоток горного воздуха. Убедившись, что никто их не видит, он уткнулся лицом в грудь мадам и сказал:
– Возьми меня в сыновья.
Кубитакэ испытывал тайное удовольствие от издевательств мадам. Он забывал о гордости в ее присутствии, но мадам понимала его лучше всех… Кубитакэ считал, что в отношениях между рабом и хозяином нет четкой грани. Совершенно непонятно, что будет с ним дальше. Свободный раб, обретя надежду и гордость, начнет новую жизнь? Но в мире не удается успешно реализовать идеи Христа. Раб гордится своим хозяином и вместе с тем добивается собственной власти. Кубитакэ боялся потерять свою хозяйку. Вот найдется Мэтью, и ему, наверное, дадут свободу. Может быть, эти игры в сыщиков придуманы для того, чтобы научить раба, как вести себя на свободе? В таком случае всё становится ясно. Но он не раб. Тогда кто же?