Вера заглянула за пазуху. Нету.
– Куда ты их положил? – спросила, стараясь быть максимально дружелюбной и не выказывать раздраженного нетерпения.
Жора, явно не чувствуя за собой никаких провинностей, развеселился:
– Подруга дней моих суровых, ты о чем?!
Вера растерянно обвела глазами комнату. Свет от стосвечовой лампочки, недавно вставленной в прозрачное бра за неимением выбора, до сих пор казался слишком ярким. В этом резком свете проступали потертости и застарелые пятна на обоях в давно не модный цветочек, щели дешевого мебельного гарнитура, который был куплен к свадьбе в начале девяностых и почти сразу стал рассыхаться. Взгляд царапнули дареные вазы, которые не подходили друг к другу и не имели права стоять рядом. Безупречно красивая черно-белая фотография на стене, сделанная отцом, тащила за собой хвост воспоминаний о непростом Верином детстве – среди творчества и нищеты, богемного веселья и пьянок…
Вера почувствовала, что чудо, едва блеснув, безнадежно ускользает из рук. Глаза стремительно налились слезами.
– Нет? Ты не брал мои фонарики? Не находил? – всхлипнула она. Уже поверив, что муж ничегошеньки не понимает, добавила: – Такие фонарики, как елочные игрушки из фольги. Серебристые, блестящие.
– Понятно.
Тактичный Жора не стал вдаваться в подробности: откуда взялись, зачем нужны, что в них особенного… Сразу взялся за дело:
– Где ты их оставила? Давай поищем! Когда раздевалась – в прихожей на тумбочке? – Он метнулся было к двери.
– Нет! – надрывным выкриком остановила его Вера. Даже ухватила за руку, чтобы не уходил. – Они были здесь: у меня в руках, у меня за пазухой! Ты, когда вошел, ты делал что-нибудь в комнате? Ты… ты…
Она остановилась. С языка рвалось абсолютно немыслимое: «Ты меня не трогал?» Муж сочтет ее безумной и будет прав!
– Верочка, – сказал Жора мягко и ласково, – послушай меня. Я пришел – темнота, тишина в квартире. Думал, и ты, и Юрка еще где-то бродите. Разделся. Иду мимо комнаты, смотрю – ты. Дрыхнешь, как сурок. Я прогулялся по коридору налево, – муж употребил эвфемизм, обозначавший в их семействе санузел, – выключил свет в прихожей и – к тебе… будить.
Он выразительно вздохнул. Вот, мол, я старался, рассказывал, и рассчитываю на достойную награду.
– А… Жорочка, а… загляни, пожалуйста, под диван. Там ничего не валяется?
Муж как ни в чем не бывало поддернул свои приличные, собственноручно им отутюженные брюки, опустился коленями на метенный три дня назад пол и внимательно обследовал пространство под диваном, под креслом, под шкафом. Вера невольно улыбнулась. Такое вот бесшабашное, бескорыстное добродушие она любила в нем когда-то, прощала ему за это многие глупости. По сей день эта черта рождала в ее душе уважение к супругу, даже нежность.
Жора между тем поднялся на ноги и принялся отваливать от стены спинку дивана, чтобы заглянуть за нее.
Вера судорожно вздохнула, сказала бесстрастно:
– Я поняла. Это был сон… Жорка, можно я тебе расскажу мой сон?!
Муж, завершивший бесплодные поиски, тут же сел рядом. Сказал с лукавой небрежностью:
– Ну, так и быть, расскажи!
Вера принялась рассказывать, как спаслась от ливня, как любовалась им с балкона, как посыпались к ее ногам серебристые небесные стрелы. Как жадно собирала их – нежные, тонкой работы, так похожие внешне на елочные игрушки из фольги, а на ощупь упругие и прочные, будто из металлического сплава. Как совала их за пазуху и в подол и благоговейно несла в дом…
Убогий желтый свет заливал убогое жилище… Вера судорожно расплакалась на мужниной груди. Жора – все-таки умница! – ее поглаживал, молча утешал, не делая никаких попыток поприставать.
– Верк, завтра пойдем в дом обоев и купим, какие тебе понравятся. – Приземленная фраза прозвучала удивительно легко и уместно. – К ним люстру присмотрим, торшер. Мне дали премию. Потом насчет мебели подумаем.