Экипаж остановился у одного из особняков, чьи ворота были украшены замысловатой резьбой. Дом был величественным, но одновременно угнетающим. Тёмные окна напоминали пустые глазницы, а фасад, украшенный барельефами в виде странных символов, производил впечатление чего-то древнего и загадочного. Константина встретил слуга, одетый в строгий чёрный костюм, с каменным выражением лица.
— Господин Элиэзер? Прошу вас, следуйте за мной, — произнёс он, едва кивнув.
Дом внутри оказался не менее странным. Широкий холл с высокими потолками был украшен тяжёлыми гобеленами, на которых угадывались сцены из древних легенд. На стенах висели картины с мрачными пейзажами, а воздух был напоён запахом старых книг и трав.
Слуга провёл Константина в просторный кабинет..
Комната напоминала место, где время остановилось. Стены были выложены массивными каменными блоками, пропитанными сыростью, отчего воздух казался тяжёлым и удушливым. Единственным источником света служила масляная лампа на низком столике у изголовья кровати, её пламя лениво трепетало, отбрасывая дрожащие тени на стены.
Мебель выглядела старой, потрёпанной временем. Громоздкий шкаф у дальней стены был покрыт слоем пыли, а его дверцы, перекошенные от сырости, едва держались на петлях. В углу комнаты стоял высокий стул с изогнутой спинкой, на котором лежала сложенная одежда — простой халат и пара грубых сандалий. Запах в помещении был невыносимым: смесь трав, разложения и прелого дерева.
На полу, у самой постели, лежал пёс. Это был крупный, худощавый зверь с тёмной, взъерошенной шерстью и печальными глазами, из которых словно исходило понимание происходящего. Его массивная голова покоилась на лапах, и он едва заметно следил за Константином, но даже не шевелился, будто знал, что лишний шум принесёт лишь страдания его хозяину.
Старик Тарик, заметив Константина, с трудом повернул голову к псу. Его дрожащая, костлявая рука протянулась к животному, и пёс, как будто повинуясь безмолвному приказу, поднялся и приблизился к кровати.
— Ашар… — прошептал Тарик, голос его был слабым, но в нём звучала нотка нежности.
Пёс медленно положил голову на кровать, прямо под руку хозяина. Старик погладил его шерсть, его пальцы еле двигались, но в этих движениях была невыразимая грусть и тепло.
— Он... — прошептал Тарик, обратившись к Константину, — он... всё ещё рядом... всегда...
Старик с трудом вдохнул, пытаясь продолжить, но вместо слов из его горла вырвался слабый хрип. Пёс тихо зарычал, словно пытаясь разделить боль своего хозяина, но затем успокоился, оставаясь неподвижным.
— Ашар… мой единственный друг… — произнёс Тарик с усилием, его рука соскользнула с пса, упав на постель.
Глаза пса замерли на старике, и в них читалась та же мольба, что была в глазах Тарика. Казалось, животное понимало, что дни его хозяина сочтены, но не желало покидать его до самого конца.
Комната наполнилась тяжёлым, гнетущим молчанием. Лишь слабое дыхание Тарика и редкое поскрипывание деревянного пола нарушали тишину. Константин стоял молча, чувствуя, как эта сцена впечатывается в его сознание, становясь символом не только боли, но и преданности, которой не могли сломить ни болезнь, ни время.
В тусклом свете, пробивавшемся через тяжёлые шторы, он заметил ещё одну фигуру, склонившуюся над постелью. Это был местный лекарь — худощавый мужчина в серой накидке, с усталым, но напряжённым взглядом. Завидев Константина, лекарь остановился, оглядел его с головы до ног и прищурился, в его глазах мелькнула смесь недоверия и ненависти.
— Чудотворец, — произнёс он с горькой усмешкой, не удостоив Константина поклоном. — С таким умением я здесь больше не нужен.
Не дожидаясь ответа, он вытер руки об одежду и быстрым шагом вышел, хлопнув дверью.
Константин остался наедине с умирающим Тариком. Торговец лежал на постели, его тело было изогнуто в судорожной позе, словно он пытался сбежать от своей собственной боли. Рубашка, мокрая от пота, прилипла к исхудавшему телу, обнажая рёбра. Каждое его движение — даже малейший вдох — сопровождалось мучительным хрипом, будто воздух сражался за право попасть в лёгкие.
— Элиэзер… — выдавил он сквозь пересохшие губы, голос его был тонким и дрожащим.