— Мне остается только нижайше просить прощения у милорда. Похоже, девица слишком зазналась. Ее статус высок… Но она забывает, что всего лишь дитя. Среди воспитанниц масса более почтительных, скромных девиц, достойных вас по происхождению. Любая из них с восторгом примет ваше предложение.
— Ну нет, мать Габриэла! Борканы так легко не сдаются. Чтобы я позволил юной прелестной нахалке высокомерно сказать нет? Это не про меня. Что вы говорили о ее родне в Олбаре? Кто-то из них может претендовать на опекунство над ней?
— Маловероятно, милорд. Олбарская ветвь Риганов носит это имя, но они слишком далеко отстоят от столичной ветви князей-наместников. Вероятнее всего, опекуном в данной ситуации станет государыня — именно она ближайший старший родич нашей строптивицы.
— Так-так… А обладает ли князь-наместник Ларгии, как представитель государыни в сем краю, полномочиями заключать брачные соглашения от ее лица?
Настоятельница прищурилась.
— Не исключено. Однако юная леди Риган находится под юрисдикцией Обители и Ларгусской Епархии. Всеми полномочиями в нашей ситуации обладает монсеньор епископ. Если он даст разрешение, я могу заключить брачное соглашение от его имени и имени государыни… Если вы, конечно, остались при своем решении… Как я уже сказала, у нас немало симпатичных и покладистых воспитанниц благородного происхождения.
— Эта строптивица хороша… Чертовски хороша. Я хочу именно ее. И я ее получу, не будь я Садур Боркан!
Вечером первого дня смотрин спальные кельи гудели. Девочки делились впечатлениями и новостями. Самой сногсшибательной новостью стал выбор мерканки Жа'нол: Розали, первая отличница Обители. Сирота с восторгом согласилась и взахлеб рассказывала подругам, как ей повезло. Девочки поздравляли ее — кто завистливо, кто с сомнением. Лаэтана, ее лучшая подруга, оказалась среди вторых.
— На твоем месте я бы не рискнула. Компаньонкой на Меркану… Но это хотя бы не скучно.
— Она замечательная, Лаэ! Она такая… прямо как фея из сказки! Лаэ, не могу поверить, что мне так повезло! Это куда лучше, чем замуж за купеческого сыночка! Или экономкой к престарелому вдовцу, греть ему постель!
— Рада за тебя. Ты умница, Рози! Ты заслужила чего-нибудь… сказочного!
— Айна решила постричься, слышала?
Лаэтана пожала плечами.
— Надеюсь, ее определят в другое место. Не сюда. Иначе ей придется вдыхать вонь разложения. Та Обитель, что мы знали, — труп. Что Катина?
— Замуж, как и ты.
— Я не замуж.
— Да, я слышала кое-что… Слухи бродили… Но это еще хуже, чем оставаться здесь! Лаэ, что ты будешь делать в столице, на выжженной земле и оплавленных камнях? Как ты туда доберешься? Кто тебя там ждет?
— Замуж за этого оглоеда я не собираюсь. Постригаться — и подавно.
— Послушай, Лаэ. Леди Жа'нол очень заинтересована тобой. Она спрашивала: «Эта стройная блондинка еще не определилась со своей судьбой? Она — осиротевшая аристократка?» Можно поговорить с ней. Мне кажется, она согласилась бы взять сразу двух компаньонок! Она сказочно богата, Лаэ! У нее гребни из чистого золота! Заколки из платины, с инкрустацией алмазами и рубинами! А зеркало — не обычное посеребренное стекло, а невиданная амальгама! Когда смотришь на него издали, оно сияет и переливается всеми оттенками радуги. А когда приближаешься, проясняется и делается прозрачным.
— Как она не боится разъезжать с такими богатствами по Ремидее? Или она принцесса и у нее свита в четыреста воинов? Поэтому разбойники держатся подальше от нее?
Розали замотала головой.
— Она путешествует совершенно одна, Лаэ! Наемные камеристки не в счет. Но ее ни разу не трогали разбойники. Она совсем их не боится! Понимаешь, что это значит? Она умеет защищать себя и свои сокровища.
— И откуда у нее подобные умения? Какую цену она платит за них? Может, приносит бесам в жертву восторженных дурочек вроде тебя, в обмен на защиту своих сокровищ?
Рози передернула плечами.
— Вот уж не думала, что ты такая трусишка! Эдера высмеяла бы тебя, будь она здесь!..
Розали осеклась. Будь здесь Эдера… Непроизвольно она коснулась запретной темы. Табу. Когда грянула весть о Сожжении, имя их прежней подруги было запрещено произносить в стенах монастыря. Но для двух девушек оно стало запретным сразу после смещения Иотаны и бегства Орделии. У монастырских властей были свои табу, у них — свои.
— Эдера бы не упрекнула меня в трусости.
Лаэтана произнесла имя подруги нарочито медленно, будто развевая завесу печали и молчания, которой они окутали память о ней, навсегда потерянной.