Он разгадал смущение Бурма, когда поднялся в мансарду. У Калемы выступал живот, несильно, но заметно. Шемас так растерялся, что не смог вымолвить ни слова, только глядел на этот живот с раскрытым ртом. Он так потешно выглядел, что Калема рассмеялась. Тогда он впервые услышал ее смех. Его точно пригвоздило к раскаленному листу стали. Он растерянно таращился на ее живот, слушал ее смех, чистый и звонкий, и сгорал от стыда, ощущал, как в нем поднимается желание.
В тот приезд Калема не запирала мансарду на ключ. Шемас приходил к ней каждый вечер. Они просто разговаривали. Шемас вел себя предупредительно и выдерживал дистанцию. Он старался не касаться Калемы даже ненароком. Пламя страсти и без того сжигало его изнутри. Хватило бы крошечной искры, чтобы разжечь пожар. А он не хотел причинять вреда Калеме и ее ребенку. Ребенку, который, возможно, был его. Возможно, Стика или любого из полутора дюжин солдат. Это заботило его гораздо меньше, чем собственная страсть к Калеме, которая изнуряла его днем и ночью. Страсть — и чувство вины. Сейчас Шемас уже не доискивался, чего больше в его чувстве к ней: любви или вины. Он бросил это. Мучительный поиск сводил его с ума. Он знал только, что его влекло к ней неумолимо, безудержно. Каждую ночь он хотел ее так же сильно, как в первый раз — уже не вино пьянило его, а сама Калема. Он доставал ей все самое лучшее, что мог себе позволить, и охотно отдал бы за нее жизнь. За нее и Дару.
Дарина успела родиться в Хамисе. После родов не прошло и недели, как из маршальской ставки пришла депеша сниматься на марш в столицу. Придворный Маг намеревался показать народу вместо кнута пряник, а именно — живых солдат, благополучно уцелевших в войне. Шемас оттягивал, как мог, выступление своего отряда. После родов Калема была слишком слаба, чтобы отправиться в длительный переход. А он твердо вознамерился забрать ее с собой. При этом даже не собирался ее спрашивать. Если она не даст согласия, он сгребет ее в охапку и повезет с собой против воли, вместе с дочкой.
Он не мог и вообразить, что будет дальше жить, не видя ее каждый день. Одна мысль об этом проворачивалась в его сердце зазубренным кинжалом. Остаться с ней в Хамисе он не мог — приказ был поименным на каждого командира подразделения. Отставка в военное время приравнивалась к дезертирству. У Шемаса не было выхода — только везти Калему с собой. К его радости, Калема не стала возражать, когда он изъявил ей свои планы на нее. Она вообще никогда не возражала ему.
Всю дорогу он по-прежнему не подступался к ней, выдерживая насмешки сослуживцев. Его преданность пленной полукровке стала притчей во языцех в полку. Но потешались над ним только за спиной. О тяжелой руке лейтенанта Лебара ходило не меньше присказок, чем о его воздержании. Шемас раздал немало зуботычин за насмешки над собой и Калемой. Насмешникам пришлось отбашлять магам половину походного жалования, чтобы не ходить щербатыми.
Больше всего перепадало тем, кто сомневался в отцовстве Дарины. Пару раз Шемас даже попадал в тюрьму за особо жесткую драку. Он мог ударить даже за простой совет обратиться к магу и установить отцовство. Первый год его и самого посещала такая мысль. Но он не поддался искушению. Дара была его дочерью. Не имеет значения, чья кровь текла в ее жилах. Она его дитя, и точка.
После случая с Хелсином девочка проводила почти все время отдельно от родителей. Утром она тренировалась с игрушечным оружием вместе с четырьмя маленькими мальчишками-аристократами, включая обиженного ею Хелсина. А днем общалась с волшебницей Имэной. Шемас объяснил Калеме присутствие магички тем, что той была поручена практика воспитания ребенка для карьеры педагога. Идея принадлежала магичке. Она легко вошла в положение Шемаса и сама предложила сообщить Калеме правду не сразу, а через некоторое время, когда она пообщается с Имэной ближе и привыкнет к ней.
Девушка была доброй и обаятельной. Простолюдинка, а не аристократка, она разговаривала свободно, без вычурности. Шемаса она расположила к себе сразу. Калема отнеслась к ней с недоверием и попыталась протестовать, почему муж дозволил магичке общаться с их дочерью, а с женой не посоветовался.
Шемас чувствовал себя неловко, путано и нетвердо объяснял, что девушке надо общаться с детьми, а Даре не помешает хорошая компания. Калема возразила, что магичка из гнезда Болотника — совсем не хорошая компания для их дочери. Положение спасла сама Дарина, заявив, что Имэна «холосая, мне нлавица, и я буду с ней иглать!» Напору дочери Калема противостоять не смогла.