Чувствуя, что от моего внезапного подозрения не осталось и следа, я произнес:
— С удовольствием…
— Не сомневаюсь, что у вас есть что рассказать, — сказал Мэрк, но едва я открыл рот, чтобы начать говорить, он попросил меня остановиться и подождать до вечера, когда все остальные односельчане смогут тоже послушать о новостях большого мира.
Я согласился, а он продолжал, обращаясь к Пеле:
— Мы завалили оленя. Завтра разделаем тушу.
Женщина кивнула и улыбнулась ему, и в их глазах я увидел такое тепло, которое не мог дать ни один очаг. Потом Пеле вышла на время, чтобы посмотреть, что сделали дети, и Мэрк сразу стал серьезным.
— Вы знаете нашу ситуацию? — спросил он. — Пеле все объяснила?
— Да, конечно, — сказал я.
— И у вас… — он запнулся, широко разведя свои могучие плечи, так, что я даже опасался, что на нем лопнет рубаха, — нет возражений?
— Ни единого, — заверил его я.
— Хорошо, тогда и не будем больше говорить об этом.
Так мы и поступили. Он отвел меня к колодцу, где мы умылись, а потом, вернувшись в хижину, выпили еще пива, пока Пеле жарила цыплят. Она оказалась замечательной поварихой — в тот день я отменно поужинал.
Когда мы закончили нашу трапезу, сумерки уже спустились, и мы с наполненными кружками отправились на площадь. Мэрк прокричал, чтобы все шли слушать Сказителя, и из других жилищ стали выходить люди с табуретами, лавками и стульями, которые они составили в круг. Я встал в центре и первым делом посвятил их в курс происходящих в большом мире событий, что вызвало несколько удивленных и тревожных реплик. Как я и думал, эти ведущие весьма уединенный образ жизни люди очень мало знали об остальном Дарбеке и о действиях Повелителей Небес. Когда я упомянул о малых воздушных судах, некоторые закричали, что видели один такой корабль, но ни у кого из них, как я понял, он не вызвал ничего, кроме любопытства. Я смотрел на реакцию своих слушателей, на выражения их лиц, на их телодвижения и понимал, что здесь, среди них, нет таких, кто связан с Хо-раби. Все, что хотели эти люди, — это то, чтобы их оставили в покое. Мне не хотелось думать, что будут они все делать, если начнется война. Если волна Великого Нашествия, коего мы, Мнемоники и колдуны, так страшимся, обрушится на Дарбек, что станет с этими людьми? Возможно, их не тронут. Я понимал, что надежда эта тщетна, потому что, если начнется вторжение, оно затронет все уголки Келламбека и Драггонека.
Но я не сказал им об этом, оставив свои страхи при себе. Я рассказывал им легенды, в небе встала луна, а лес вокруг наполнился ночными звуками. Я очень старался, мне так хотелось как можно полнее отплатить им за их гостеприимство, что я с большей радостью развлекал этих простых людей, чем любого наместника в замке.
И, рассказывая им свои легенды о величии и славе, я размышлял, не следует ли мне выполнить еще одну из своих обязанностей, которую возложил на меня Дюрбрехт, — послать в конце года известие в школу Мнемоников о существовании этой деревни. Я раньше никогда не встречался с тем, чтобы Измененные и Истинные жили как равные, и полагал, что и в школе нашей также ничего такого не видели. Но ведь эти люди были так счастливы, так радовались той жизни, которую вели! Что может случиться, если об их существовании станет известно какому-нибудь ретивому наместнику или фанатичному святоше? Самое лучшее, что можно сделать для этих людей, — это оставить их в покое. У меня уже имелась одна большая тайна, что ж, можно добавить к ней еще одну, поменьше.
Спал я возле очага, а на следующее утро помог Мэрку в разделке оленя (он обещал мне дать с собой мяса на дорогу) и вечером опять выступал перед жителями селения. Они предлагали мне гостить у них столько, сколько я пожелаю, да я и сам испытывал искушение остаться здесь сколь можно дольше. Скрепя сердце пришлось отказаться; мне надо было продолжать свое расследование, чтобы успокоить совесть, которую я никак не мог заставить замолчать. Поэтому я поблагодарил радушных хозяев и, взяв свои набитые превосходной провизией седельные сумки, приготовился к отправке.
Мэрк показал мне тропу, которая, по его заверениям, должна была в конце концов привести меня к деревне, называвшейся Дрин, лежавшей в пяти днях езды на лошади. Мэрк, Пеле и все их добросердечные соседи проводили меня до начала этой тропы, чтобы пожелать счастливого пути, но именно прощальные слова Пеле более всего тронули меня.
Она положила руку мне на колено и, подняв голову, посмотрела мне прямо в глаза.