Я задержался в Тарвине всего на несколько дней, рассказав его обитателям свои самые лучшие истории о великих битвах и славных победах, но нашел весьма вялый прием. Несмотря на маску храбрости, которую нацепил на свое лицо Тиррал, в замке витало ощущение какой-то обреченности, точно никто уже не полагался на наместника и его дружину. Это не только огорчало, но и пугало меня, грозя повергнуть в уныние мой собственный дух.
В то же время сейчас я был поблизости от Вайтфиша и все больше думал о встрече со своими родными и близкими, с друзьями детства, и мысли эти подогревали мое нетерпение. Итак, сославшись на необходимость поторапливаться из-за непредвиденных задержек, произошедших на моем пути, я, принеся извинения, постарался побыстрее оставить грустный замок у себя за спиной.
Через семь дней я набрел на пограничные столбы, лежавшие в том месте, где кончались владения Мадриса и начиналась территория Камбара. Еще через неделю я был дома.
Глава 18
Как странно возвращаться домой после многих лет, проведенных в большом мире. Я уехал из Вайтфиша ребенком, жаждавшим увидеть чудеса Дюрбрехта и других мест. В то же время у меня был обоюдоострый дар памяти, которая сохранила в себе мой дом таким, каким он был, когда я уезжал из него. Деревня и ее жители были тогда всем моим миром, и я с легкостью вызывал в своем воображении неискаженную картину образов моего отрочества, поэтому, хотя я и знал, что сам изменился, дом мой застыл в моих воспоминаниях, как жучок в кусочке янтарной смолы. Только вот и дома и люди как бы сжимаются, по мере того как мы становимся взрослее. Все меняется, и вчерашний день, став достоянием памяти, даже такой, как у Мнемоника, уже больше не тот.
Я поднимался на север дорогой, лежавшей в стороне от побережья, и повернул к морю, следуя дорогой, взбиравшейся на поросшие сосняком скалы моего детства. Картина вокруг открывалась безрадостная, трава пожухла, почва растрескалась, став похожей на античную маску. Деревья высохли, иглы на их ветвях осыпались на землю и хрустели под копытами моей лошади. Я остановился на вершине скалы над обрывом и внезапно почувствовал, что нервничаю. Внизу жались друг к другу грубой постройки домишки, которые вполне могли быть размещены на одной из площадей Дюрбрехта. На берегу лежали лодки, а за ними, блистающие в лучах безжалостного солнца, воды Фенда. Ветра не было, его дуновений я не чувствовал уже несколько дней, и деревня выглядела запеченной в песке. Сколь жалким казался мне мой родной дом! Я пришпорил кобылу и принялся осторожно спускаться по склону.
Я испытывал странную смесь чувств: радость, удовольствие и в то же время тревогу, когда, натянув поводья, остановил лошадь возле хижины своих родителей (ведь я уже не мог считать это место своим домом) и сошел на землю. Из-под сделанного из старого паруса тента со стула поднялась женщина с тронутыми сединой волосами и принялась вытирать покрытые рыбьей слизью руки о грязный фартук. Руки женщины были грубы и красны, а лицо ее темнее, чем то, которое я хранил в памяти. Сердце мое точно зашлось на секунду. Я сказал:
— Мама.
Она же улыбнулась и закричав: «Давиот», кинулась мне на шею. Я обнял свою маму, которая теперь едва доставала мне до плеча и казалась очень хрупкой. Когда она отстранилась от меня, чтобы получше рассмотреть мое лицо, я заметил слезы в ее глазах. Мать смотрела на меня так, точно не верила тому, что видела.
Я спросил:
— Ты в порядке?
А она лишь кивнула в ответ и, сильнее прижав меня к себе, зарыдала, увлажняя своими слезами мою рубашку. Я и сам едва не заплакал от радости, чувствуя себя смущенным, но спустя недолгое время она перестала плакать и, отпустив меня, принялась вытирать глаза.
— О Давиот, ты вернулся, вырос-то как! Останешься? — принялась выпаливать она.
— Очень ненадолго, — ответил я, неожиданно чувствуя себя ужасно грубым оттого, что приходится омрачать радость матери известием о своем скором отъезде. — Мне предписано ехать на север, сначала в Камбар, а потом и дальше.
Она смотрела на меня таким взглядом, каким смотрят только матери.
— Ты вырос, — снова сказала она. — Так солидно смотришься с этой твоей замечательной лошадью. Это посох Сказителя? Ты все-таки стал Летописцем?
— Да, — ответил я, и она просияла.
— Отец будет так рад! — Она потрепала меня по щеке. — Я так горжусь. Наш Давиот — Сказитель!
Я пожал плечами, совершенно смутившись, и спросил:
— А где па?
— На берегу, — отвечала она. — Как он обрадуется, Давиот, как обрадуется!