— Видишь? Придется тебе подождать. Я победил тебя.
Смерть молчала, а лодка приближалась. Человек подумал, что это рыбацкое судно, сам не зная, каким образом отличает один корабль от другого. Не важно, главное другое, то, что корабль несет спасение. Человек вскочил и замахал руками.
Никто на судне не ответил ему, и, вместо того чтобы идти прямо, туда, где можно причалить к берегу, лодка повернула в сторону. Рот человека, и без того широко раскрытый, исказился в хриплом отчаянном крике. Несчастный вскочил и, в ужасе взирая на лодку, вытянул руки, точно пытаясь схватить ее. Он чуть было не прыгнул в море, чтобы догнать уплывавший челн, но страх заставил его отказаться от этого, так как расстояние было довольно велико, и он мог утонуть раньше, чем доплыть до своей цели.
Человек всматривался сквозь прищуренные веки, через заливавший глаза пот в неясные очертания лодки, — четверо громадных мужчин налегали на весла, пятый держал руль. На носу стояли мужчина и женщина, лиц которых разглядеть было нельзя, хотя человек чувствовал, что они смотрят на него.
«Они словно боятся меня, — подумал он. — Почему? Что же я такое, почему кто-то может бояться меня? Кто я?»
Секунды, которые понадобились кораблю, чтобы изменить курс, показались человеку на островке вечностью. Надежда умерла и вспыхнула вновь, когда лодка повернула свой нос к скале. Голова у человека закружилась, и челн, и небо, и море превратились в один сплошной сверкавший калейдоскоп. Несчастный даже не понял, что упал, не почувствовал, как иссохшее его тело рухнуло на камни. Ему было наплевать. Если бы в тот миг Смерть призвала его, он бы, наверное, последовал за ней без возражений, чтобы только не испытывать этих мук, которые несло ему рождение и гибель надежд. Он закрыл глаза и, стуча зубами, сжал в кулаки свои руки. Если бы в теле его осталось хоть несколько капель влаги, он бы, наверное, заплакал, потому что ощущение безысходности охватило его. Но следом пришла злость: если люди эти играют с ним, он не даст им удовольствия наслаждаться своими страданиями. Нет, он должен встретить их стоя на ногах, крикнуть им в лицо то, что он о них думает. Не зная, почему это так важно, человек открыл глаза и заставил себя приподняться. Он едва мог стоять и какое-то время не видел ничего, кроме раскаленного металла воды и неба. Солнце полыхало на коже человека.
Наконец в блеске появились шесть фигур, вставшие полукругом между человеком и лодкой, которую привязывал фалинем к скале седьмой из спутников, настороженно глядевший на островитянина, впрочем, так же как и остальные. Все шестеро были одеты в свободные полотняные рубахи и штаны и сжимали в руках мечи, точно опасаясь незнакомца. Женщина также была одета в сорочку из простого холста, волосы цвета надраенной меди были собраны на затылке в хвост. Женщина показалась ему прекрасной, но он понял, что она слепая, зеленые глаза ее были широко раскрыты и обращены к незнакомцу, но видела она его каким-то иным способом.
«Волшебство, — подумал он, — она владеет колдовством». Он знал это, сам не понимая как.
Человек перевел свой взгляд с лиц пришельцев на их клинки, и в мозгу его возникла мысль, что ему, столь измученному и безоружному, с ними не справиться. Однако он собрался с силами и приготовился к схватке.
Он едва не рассмеялся, представив себя, с трудом державшегося на ногах, но собиравшегося драться.
«Да кто же я?» — подумал он и, изо всех сил заставляя шевелиться свой ссохшийся язык, произнес:
— Я…
Он замолчал и покачал головой, продолжая разглядывать пришельцев.
— Кто вы? Вы пришли спасти меня или убить?
Незнакомцы обменялись взглядами, а один из них, высокий крупный мужчина, в чьих руках меч казался обыкновенным ножом, сказал что-то на непонятном языке.
Человек решил, что пришельцы не собираются его убивать, потому что в противном случае они сделали бы это сразу.
Он сказал:
— Воды.
Здоровяк нахмурился, а человек жестами показал, что хочет пить. Высокий вновь сказал что-то на непонятном языке.
Он ждал, думая о том, что не может продолжать стоять так, потому что врожденная дисциплина, заставившая его подняться, скоро будет вытеснена слабостью и он упадет. Человек не знал, почему мысль эта была ему столь отвратительна. Он пытался понять, почему не может понимать языка этих людей, а они в свою очередь не понимают его. Он сказал: