— Воды, во имя любви к…
Он не знал во имя какой любви может получить столь вожделенный дар, но вот женщина заговорила, обращаясь к здоровяку, который кивнул и в свою очередь сказал что-то другому мужчине, поменьше, и тот направился к лодке.
Островитянину дали флягу, но протянувший ее ему незнакомец сделал это с такой осторожностью, точно опасался, что его ударят.
— Спасибо, — пробормотал человек, поднося фляжку к губам.
Когда он поднял ее, здоровяк что-то очень настороженно сказал остальным и коснулся лезвием меча его горла. Остальные, отодвинувшись немного назад, что-то бормотали. И опять, неизвестно как, он понял, что они ворожат, воздух словно звенел от излучаемой ими силы.
«Если они решат убить меня, — подумал человек, — то я хотя бы напьюсь».
Он улыбнулся, точно не замечая стали, касавшейся его кожи, и начал пить.
Сначала человек даже не почувствовал вкуса, просто боль, с которой он сжился, немного отпустила. Он позволил благословенной влаге струиться по языку, вливаться в горло и стонал от удовольствия. Он глотал теплую воду, которая в тот момент была для него холоднее и желаннее горного ручья.
Когда здоровяк взял у него флягу, он попытался было помешать ему это сделать, желая отпить хотя бы еще немного, но сил не хватило. Однако краем глаза человек заметил, что остальные незнакомцы напряглись, точно ожидая проявления враждебности со стороны найденного ими человека.
«Воины, — подумал он. — Воины, оружие которых — колдовство».
Он поднял руки, слизывая с них капельки воды, и увидел, как женщина подошла поближе.
Она коснулась фляги, указала на его рот, а потом на живот и схватила себя за область солнечного сплетения, точно ей вдруг стало дурно. Он решил, что она пытается объяснить ему, что ему сейчас нельзя пить слишком много, и кивнул. Она улыбнулась и, коснувшись своей груди, произнесла всего лишь одно слово. Он сначала не понял, и она повторила свое движение. Он не знал, что она этим хочет сказать, но женщина коснулась рукой здоровяка и произнесла другое слово, и островитянин понял, что пришельцы называют ему свои имена.
Имена эти были неизвестны человеку, точно язык не привык произносить их, но, постаравшись, с помощью женщины, наконец произнес:
— Рвиан… Гвиллим.
Женщина покивала головой и ободряюще улыбнулась, потом указала пальцем в грудь островитянина.
— Не помню, — сказал он и пожал плечами. Она повторила свой жест, показывая, что не понимает, а он пожал плечами и беспомощно покачал головой.
Она отошла и стала что-то говорить человеку, которого звали Гвиллим, чье имя, неизвестно почему, казалось столь странным, как и имя женщины. Здоровяк кивнул и что-то сказал остальным. Они приблизились к незнакомцу, а один вернулся в лодку и пришел оттуда, неся в руках оковы. Человек кожей чувствовал их колдовство, точно так же как и уколы их мечей, и не сопротивлялся, когда они сковали его руки и ноги соединенными цепью кандалами. Ему только было удивительно, что они так сильно боятся его.
Они повели его в лодку, и хотя человек сделал все возможное, чтобы не упасть, ноги у него подогнулись, и он бы непременно упал, если бы здоровяк не подхватил его своей огромной ручищей. Островитянину было стыдно, что он не смог сам войти в лодку и его, точно младенца, перенесли на борт и водворили на нос, где он сел на палубу, а стоявшие по бокам мужчина и женщина не спускали с него глаз, в то время как остальные заняли свои места на веслах и возле румпеля.
Человек провожал взглядом удалявшуюся скалу, думая, что, может быть, Смерть явится, чтобы признать свое поражение и убедиться в его победе. Но позади в бескрайней морской синеве, точно покачиваясь на волнах, лежала гладкая белая скала, на которой ничего не было. Он отвернулся, не зная, радоваться ли своему спасению. По крайней мере, незнакомцы дали ему напиться, а значит, он зачем-то был нужен им живым, во всяком случае, на какое-то время. Если они решат убить его, он сможет умереть достойно.
Мелькали похожие один на другой дни. Спал он меньше, по большей части бодрствовал. Стараниями лекаря Мартина тело его зажило, сожженная солнцем кожа восстановилась, сил прибавилось. Он ел сначала лишь бульон да кашицу, а потом и твердую пищу: фрукты, овощи и даже мясо. Няньки-охранники менялись ежедневно, иногда среди них оказывались и женщины, ни одна из которых не нравилась ему так, как Рвиан, потому, наверное, что лишь она одна не боялась его. Остальные обращались с ним как с диким зверем, полуприрученным и, вероятно, очень опасным. Пленник каким-то образом знал, что очень силен, что умеет сражаться, но не испытывал никаких враждебных чувств ко всем окружавшим его людям, не понимая, зачем они держат его в кандалах и почему так боятся. Жаль, что они не знали его языка, а он не понимал их речи, тогда бы он смог объяснить им, что не держит в мыслях ничего дурного и не собирается нападать на своих спасителей.