— С совестью у тебя всегда все было в порядке, — пробормотала она, и улыбка ее потеплела. — Как я могу осуждать тебя за это? Предатель? Нет, ты сделал то, что считал нужным. Как я могла бы судить человека, которого люблю?
Я вздохнул и погладил Рвиан по щеке, зная, что не потерял ее, скорее, наоборот, обрел, она стала мне близка, как никогда раньше. Потому что теперь между нами не было тайн, только вера друг в друга. Чувство облегчения словно прохладным потоком омыло меня.
Она снова прижалась ко мне и спросила:
— Скажи мне, как ты думаешь, зачем нас похитили? Почему везут в Ур-Дарбек?
Я сказал:
— Думаю, что Измененные живут в Ур-Дарбеке так же, как мы, Истинные, в Драггонеке и Келламбеке, возможно, что у них даже есть города. У них, по-видимому, существуют какие-то средства для общения со своими соплеменниками в Дарбеке, кроме того, они располагают определенными познаниями в тайнах магии.
Я заколебался, опасаясь говорить моей возлюбленной о своих предположениях, чтобы не травмировать ее еще сильнее, она и так довольно настрадалась. Но Рвиан настаивала, и я продолжал.
— Вероятно, они хотят узнать, как ты применяешь свой дар, чтобы научиться от тебя чему-то. Может быть, я нужен им, чтобы получить какие-то сведения о Дарбеке. А Тездал… — Я бросил короткий взгляд на Повелителя Небес. Бог знает, для чего он нужен Измененным. — Может быть, они хотят вступить в союз с Хо-раби…
Я был поражен, когда услышал смех Тездала. Я посмотрел на него, давая понять, что требую объяснений.
— Если они не смогут вернуть мне мою память, — сказал он, — какой им толк во мне? Если это не смогли сделать ваши колдуны, то другие тоже вряд ли смогут. Я обязан Рвиан жизнью и не предам ее.
Дни шли, сменяя один другой и по-прежнему полыхая жаром доменной печи. Кормили нас хорошо, а ночью позволяли короткие прогулки по палубе. Все то время, пока мы бодрствовали, проходило в разговорах, спали мы долго, как и полагалось арестантам, пытающимся скрасить однообразие своего бытия. Я рассказывал свои легенды, сначала выбирая те из них, которые, по моему мнению, не могли задеть чувств Тездала, но потом и все остальные. Повелитель Небес ничуть и не думал обижаться, когда я повествовал о битвах, которые вели между собой наши народы, он, напротив, выказывал живейший интерес ко всем историям, точно надеялся найти в них хоть какой-то ключ к своему собственному прошлому, хоть какой-то намек на то, кем он был. Я пытался найти способ помочь ему. Я использовал все те приемы, которым обучился в Дюрбрехтской школе, все хитрости, известные мне. Ничто не помогало, прошлое Тездала продолжало оставаться загадкой.
Он показывал мне все те упражнения, которые помнило его тело, рассказывал, как пользовался ими на скале, и мы проделывали их вместе.
Рвиан рассказывала о том, что узнала на острове, о своем прошлом. Мы признались друг другу в наших изменах, решив, что они были неизбежны в том положении, в котором мы оказались. Совершенно открыто говорили мы о магии колдунов Даров, об элементалах, размышляли о том, каким образом Повелителям Небес удалось научиться управлять погодой. Многое узнал я о волшебниках Дарбека, а Рвиан — о жизни Сказителей.
Ночью мы с моей возлюбленной шепотом делились тем, что видели в своих странных снах, и с удивлением открыли, что наше сознание продолжало все это время оставаться таинственным образом связанным, несмотря на годы и расстояния, разделявшие нас.
Я рассказал Тездалу о нашей истории, о многовековой вражде между нашими народами. Мы пожали друг другу руки в знак того, что всегда будем оставаться друзьями и никогда не обратим оружие один против другого.
Он почти ничего не знал об Измененных и о их месте в жизни Дарбека. Мы все трое подолгу говорили об этом, споря, выдвигая то одни, то другие аргументы, и в конце концов оба, и Рвиан и Тездал, начали смотреть на положение дел с Измененными моими глазами.
— И все-таки, — сказал Тездал как-то днем, когда мы, изнывая от духоты, сидели в нашей каюте, — они надели эту цепь на Рвиан. Этого я им простить не могу.
— Я тоже, — сказал я со злостью, сжимая пальцы моей возлюбленной.
Она вздрогнула и сказала:
— Как же ты можешь так говорить после всего того, что ты рассказывал о них? Ты убедил меня в своем сочувствии к ним, ты сказал о том, что разница между Истинным народом и Измененными ничтожна, что мы несправедливо поступаем с ними. Вероятно, они просто не видели другого пути, они должны были обезвредить меня, чтобы получить свободу и место в жизни, которое они, как ты же сам и утверждал, заслуживают по праву. Добровольно я бы не отправилась в это путешествие, я стала бы использовать свое искусство против них. Аилу это известно, так был ли у него выбор? Думаю, что он верит — то, что он делает, совершается во благо его соплеменников, а значит, он выполняет свой долг. В этом случае я могу простить их.