Когда с едой было покончено, мы снова пошли на веслах. На проплывавшем мимо берегу я увидел деревушку, точь-в-точь похожую на мою, и высокую башню, которая, как мне казалось, не могла быть ничем иным, как Торбрином. В море тут и там виднелись рыбацкие лодчонки, но мы шли далеко и довольно быстро, так что скоро все они скрылись из виду. Солнце клонилось к западу, а к востоку лиловел усыпанный звездами горизонт, на котором серп луны казался куском желтого обгрызенного сыра. Скоро береговую полосу начал поглощать мрак, в котором то тут, то там точно блуждающие огоньки вспыхивали белые буруны над волнами прибоя. Мы снова поели (меню оказалось тем же самым), и я подумал, станет ли Керим подходить к берегу, чтобы встать на якорь до рассвета. Он, казалось, вовсе не собирался сбавлять ход и спустя какое-то время послал ко мне матроса, чтобы сообщить, что я могу устроиться на ночь на носу или на полуюте.
Я возвратился на корму, где и застал Керима в лучшем расположении духа.
— Могу поклясться, что нам удастся достичь Инисвара не позднее завтрашнего полудня, — сказал он мне, — так что мы будем идти не останавливаясь всю ночь. Я отправляюсь на боковую, а ты ложись где пожелаешь.
Я кивнул, а он передал руль одному из Измененных и скрылся в своей маленькой каютке. Повеяло холодком, я закутался в плащ. Члены команды достали из-под своих скамеек разноцветные одеяла и улеглись спать по трое с каждого борта. На носу и корме зажглись ходовые огни, а я принялся изучать рулевого. Тот был старше прочих матросов, в его черных прямых волосах, окаймлявших обветренное лицо, уже виднелась седина. В зубах рулевого торчала маленькая глиняная трубка, чубук которой мерцал красноватым светом в ночной тьме. Я решил, что настало самое подходящее время для удовлетворения моего любопытства, и подошел к нему.
— Ты давно служишь у Керима? — спросил я.
— Да, господин, — ответил матрос.
— А как давно? — снова поинтересовался я.
Он пожал могучими плечами.
— С тех пор как постарел.
— А я всю свою жизнь в море, — сказал я. — Мой отец рыбак.
Мой собеседник промолчал и только кивнул головой. Я спросил, как его имя, и он ответил:
— Борс, господин.
— А меня зовут Давиот, — представился я. Он снова кивнул в ответ.
Рулевой, совершенно очевидно, не желал разговаривать со мной, но от меня не так-то легко было отделаться.
— А откуда ты? — спросил я.
— Из Дюрбрехта, господин, — отозвался он.
— Я туда и еду, — сообщил я. — Буду учиться на Летописца.
Борс кивнул. Не могу сказать, был ли он так занят своей работой или его вообще не интересовал разговор, но лицо его не выражало никаких эмоций. Стыдно признаться, но он в тот момент действительно показался мне похожим на корову, которая задумчиво жует жвачку и отмахивается хвостом от назойливых мух. Стараясь все-таки вовлечь рулевого в разговор, я заявил:
— Я люблю море, а ты?
Он не удостоил меня ответом, словно бы я задал какой-то совершенно ничего не значащий вопрос, но я не сдавался:
— Тебе нравится на «Морском Коне»?
Широко открытые глаза матроса сузились, и по его лицу можно было бы подумать, что внутри у Борса происходит напряженная работа мысли, цель которой — определить, что же означает слово «нравится». В конце концов он снова молча пожал плечами.
Я осмелел.
— А что тебе известно об Ур-Дарбеке? — настаивал я. — Мне говорили, что люди твоего племени живут там свободными.
Я понял, что попал в точку — хотя и на секунду, но лицо его изменилось. Глаза широко раскрылись и тут же снова сузились. Табак в трубке вспыхнул огнем, когда Борс сделал сильную затяжку.
— Ничего, господин, — ответил он.
В его тоне было что-то такое, что исключало дальнейшие вопросы. Как ни печально, но, несмотря на мое неуемное любопытство, я вынужден был признать, что вразумительных ответов я не дождусь. Такое положение дел только еще более подливало масла в огонь моей любознательности.
— Совсем ничего? — все-таки спросил я, не желая сдаваться.
— Нет, господин, — ответил он и добавил: — Совсем ничего.
Я вздохнул и попробовал зайти с другой стороны: