— Почему ты называешь меня господином? Ведь я не твой хозяин.
— Ты из людей Истинной веры, — ответил он.
— И всех Истинных называют господами? — спросил я.
— Да, господин.
— А много ли людей твоего племени в Дюрбрехте? — спросил я.
Он ответил:
— Да, господин.
Мне стало ясно, что с Борсом мне не справиться, ответов на свои вопросы я не получу. Я стал размышлять, являлась ли причиной тому его, так сказать, бычья сущность, или такое поведение вообще было естественно для Измененного, или же он что-то скрывал. Совершенно очевидно, что он знал об Ур-Дарбеке больше, чем желал сообщить мне. Я сдался, дальнейшие вопросы были бесполезны.
— Пойду, пожалуй, посплю, — сказал я и услышал в ответ:
— Да, господин.
Я перенес свой узел на носовую палубу, завернулся в плащ, положил пожитки себе под голову в качестве подушки и уснул под всплески воды за бортом. Во сне я командовал галерой с командой из суровых молчаливых Измененных, которые неизменно отвечали мне: «Да, господин».
К полудню мы были в пределах видимости Инисвара — крепости, которая оказалась даже крупнее Камбара, что делало Инисвар самым большим из городов, которые мне доводилось видеть. Его строения полукольцом охватывали уютную бухту. Отлогие пригорки, точно опущенные вниз рога быков, спускались к песчаному берегу. Дальше на горе, за домами, высилась сторожевая башня. Керим провел «Морского Коня» мимо отмелей к молу, возле которого мы и ошвартовались.
Я было надеялся, что смогу выйти на берег, но капитан сказал мне, что он собирается пробыть лишь столько времени, сколько понадобится, чтобы забрать нового пассажира. Я остался на носу судна. Приготовили еду, и мы поели. Керим, как я полагал, отобедал на берегу, потому что прошло некоторое время, прежде чем он появился на молу в компании небольшой группы людей, которые провожали паренька моего возраста. Он был меньше меня ростом, рыжеволосый, с потерянным выражением на лице, точно его душа разрывалась между радостным волнением и обеспокоенностью перед неясным будущим. Одет этот паренек был точно так же, как и я, только у него не было кинжала. Стоило новичку вступить на борт, как я понял, что он чужой в море.
Керим представил нас. Нового пассажира звали Пирдон. Я проводил его в носовую часть и, едва мы отчалили и палуба под нашими ногами зашаталась, увидел, как побелело его румяное лицо.
— Я не так уж часто плавал по морю, — поведал мне Пирдон.
Я важно кивнул, чувствуя свое превосходство, и пообещал ему:
— Ты быстро привыкнешь.
Воды Фенда были спокойны, нас лишь слегка покачивало, когда галера на веслах выходила из бухты, но лицо Пирдона потемнело и покрылось красными пятнами. Паренек схватился за планшир и, к моему глубокому изумлению, воскликнул:
— О, Господи Боже, почему мне нельзя было отправиться в путешествие верхом?!
Тут я вспомнил свой первый печальный урок верховой езды и поинтересовался, может ли он ездить на лошади. Новичок кивнул и пробормотал что-то такое, после чего у меня не осталось сомнений в том, что для него это такое же обычное дело, как для меня стоять на палубе. Тут парень дернулся и перегнулся через борт. Его тошнило. Мне стало жалко Пирдона, и я принес ему чашку воды.
— Может, у Керима есть какое-нибудь лекарство, — сказал я. Оставив беднягу страдать от качки на полубаке, я направился на корму.
У Керима конечно же ничего такого не оказалось, более того, капитан весьма удивился тяжелому положению Пирдона и попросил меня предупредить пассажира, чтобы тот не вздумал напачкать на палубе. Такое отношение не улучшило моего мнения о Кериме, поэтому я вернулся обратно с выражением недовольства на лице.
— Может, удастся найти травника в Мадбри, — предположил я, на что Пирдон со стоном ответил, что до Мадбри день пути или того больше.
Меня удивило его знание географии, и я принялся расспрашивать своего нового знакомого о его происхождении, стараясь заодно отвлечь его от того, что для меня было не более чем легкой прогулкой.
Рассказ Пирдона сопровождался частыми стонами и паузами, во время которых он перегибался через борт. Но несмотря на это, мне все же удалось выяснить, что паренек этот старше меня на год, был вторым сыном в семье кожевенника в лежавшем в стороне от побережья на расстоянии нескольких лиг маленьком городке, называвшемся Штербек. Он знал лошадей настолько же хорошо, насколько я знал море, и уверил меня, что, знай он, что из себя представляет путешествие на корабле, он в лепешку бы разбился, но уговорил отца подарить ему лошадь, на которой бы сам и доехал до Дюрбрехта. То, что его семья могла сделать такой роскошный подарок своему сыну, означало, что Пирдон привык к богатству, которое было не знакомо ни моим родителям, ни мне. Мне стало неловко говорить о том, где вырос я, да и собеседнику моему было совсем не до того. Я вдруг подумал, что, несмотря на свое нынешнее бедственное положение, этот Пирдон, наверное, совсем неплохой малый, в чьей компании мне не придется скучать, когда охвативший его приступ морской болезни пройдет.