— Одни имеют большее влияние на других, нежели другие, — сказал он. — Разве вас не учили быть политичными?
Тут я увидел, что хмурое выражение на лице Клетона сменилось любопытством. Урт натягивал сапоги на ноги моему однокашнику. Обувь блистала чистотой, это тоже было результатом труда Измененного. Я терпеливо ждал.
Наконец Урт спросил:
— На какие средства финансируется эта школа?
Клетон поспешил ответить:
— Основные средства поступают из казны Великого Властелина и воеводы. Ну, потом есть еще пожертвования купцов и богатых ноблей.
— А откуда берутся средства у того же Великого Властелина и воеводы? Разве не от налогов? — переспросил Урт. — Власть свою воевода получает от Великого Властелина, и в то же время оба они зависят от наместников, собирающих налоги в своих владениях. Разве не так?
— Ну, а по-твоему, должно быть иначе? — спросил в свою очередь Клетон, который выбрал себе плащ и позволил Урту надеть его себе на плечи. — Это естественный порядок вещей.
Очень тихо, так, чтобы только я слышал его, Урт промолвил:
— Возможно.
Затем он продолжал уже громче:
— А что, если наместники не дадут дани? Что случится, если Великий Властелин и воевода не получат денег?
— Это, — сказал Клетон холодно, — будет расценено как мятеж и совершенно естественным образом повлечет за собой санкции против виновных.
— Конечно же виновные понесут наказание, — согласился Урт, но все же позволил себе возразить: — Но, пусть даже это всего лишь предположение, что случится, если наместники перестанут поддерживать Великого Властелина?
— Все погибнет! — воскликнул Клетон. — Боже мой! Повелители Небес раздавят нас, если мы не будем держаться друг за друга, Дарбеку настанет конец.
— А сейчас я имею в виду только нашу школу, — сказал Урт, осторожно подбирая слова. — Как ни крути, добрая воля наместника значит больше, чем добрая воля рыбака.
«Или Измененного», — про себя подумал я.
Урт удивил меня: вот уж не думал, что он столь искушен в хитросплетениях политики. Я спросил его:
— Ты думаешь, что я буду наказан, а Клетону все сойдет с рук?
— Я думаю, что мнение отца господина Клетона совершенно очевидно весит больше, чем ваше, — сказал Урт и, негромко фыркнув, улыбнулся, добавив, как бы извиняясь: — В то время как мое вообще ничего не значит.
— Ты же Измененный, — сказал Клетон.
Он улыбался, подкидывая на ладони тугой кошель, совершенно не замечая нашего с Уртом смущения.
— Ладно, — сказал наконец мой друг, — если уж я не могу утащить тебя с собой, то хотя бы позволь мне передать от тебя привет Тейс.
Я сказал:
— Нет.
Он пожал плечами и, помахав мне на прощание, вышел из комнаты.
Когда дверь за ним закрылась, Урт спросил:
— Вам что-нибудь надо?
Я ответил:
— Да, если ты не против, я бы хотел побеседовать с тобой.
Лицо Урта приняло угодливое выражение:
— Я в вашем распоряжении, я ваш слуга.
— Ты — мой друг, — ответил я. — По крайней мере, надеюсь, что мой друг.
— Да, конечно. — Выражение его лица изменилось, я уже успел хорошо изучить его и понял, что в его глазах вижу извинение. — Простите меня, Давиот. Иногда…
Его худые плечи поднялись и опустились вновь, и я рискнул закончить за Урта недосказанную им фразу:
— …иногда поведение Истинных оскорбительно. Я приношу извинения от имени Клетона, — сказал я.
Слова мои вызвали у слуги кроткую улыбку.
— Почему вы должны извиняться за другого?
Я пожал плечами:
— Просто мне так спокойнее.
— Вы на редкость добры, — проговорил Урт. — Клетон ведет себя со мной как все. Ходят слухи, что меня отправят отсюда, — добавил он и поднял руку, предвосхищая мой молчаливый протест. — Спорить бессмысленно, прошу вас понять это. Если вы станете возмущаться, то только ухудшите свое положение, а мне все равно ничем помочь не сможете.
Это была новая рана, не такая болезненная, как та, которую нанес мне отъезд Рвиан, но все же рана.
— Куда? — спросил я.
Урт пожал плечами.
— Вероятно, в один из Пограничных Городов, — сказал он.
Я занес руку так, точно собирался разбить об пол свою кружку. В голосе его была такая уверенность, что я не сомневался, в каких источниках Урт черпал свою информацию: он ведь общался со слугами наших учителей, надзирателя, директора, с такими же, как и другие их соплеменники, безгласными рабами, постоянно присутствующими в человеческом обществе. Неужели я был единственным из Истинных, кто различал их лица, отдавал должное тому, что и у них есть права, чувства, эмоции? Раздражение мое, сопровождаемое вспышкой бессильного гнева, только возрастало.