Она недоуменно огляделась, чтобы спросить, куда теперь шагать. Рядом не было никого, за исключением священника, который грелся на солнышке, привалившись спиной к стене невзрачного серого строения. Его бог был высечен над входом — упитанный улыбающийся лысый человечек, развалившийся в привольной позе и пялящийся круглыми глазками в небеса.
Дженни подошла поближе и робко произнесла:
— Прошу прошения…
Священник обернулся к ней. На нем была просторная серая хламида, а лицо скрыто под капюшоном. Дженни видела только кончик носа и твердый подбородок, покрытый серебристо-белой щетиной. Если бы не цвет волос, этот человек казался бы молодым, кожа на лице была гладкая и упругая, да и фигура под складками серой одежды казалась вовсе не стариковской.
— Прошу прощения, а как мне найти храм Трохомора?
— Да вот же он! Прямо перед нами! — и голос почитателя толстого божка оказался не стариковским, а очень молодым и приятным. Только волосы серебристо-белые. Может, он альбинос и у него красные глаза? Тогда понятно, зачем прячет лицо. — Его как раз недавно отделали заново, братство нищих славного Эверона не поскупилось на святилище своего заступника. Раньше тоже было шикарно, но сейчас краска совсем свежая. Очень эффектно смотрится, правда?
Священник в сером ухмыльнулся. Дженни была готова поклясться, что он подмигивает, но под капюшоном лежала густая тень, скрывающая глаза. Она с сомнением поглядела на золоченый купол. Как-то слишком роскошно… Обитателей фургона Бурмаля вряд ли следует поминать в этом помпезном здании. Приглядевшись, рассмотрела и статую своего бога. Обычно Трохомора изображали в виде тощего согбенного длиннобородого старца в лохмотьях. Таким он был и здесь. Однако лохмотья, покрытые позолотой, не внушали ей священного трепета.
— Удачно я устроился, верно? — продолжил болтать священник. — Как раз на дороге к святилищу Трохомора, а у него многочисленная паства! Так получается, что часть предназначенных старикану камней бросают перед моим храмом. Трохомора очень чтят в Эвероне. Богомольцев у меня не прибавляется, зато дорожку укрепляют камнями.
Говорил он так по-свойски, с такими легкими дружескими интонациями, что Дженни захотелось задержаться еще немного. Она привыкла быть среди своих в тесном пространстве фургона, и поэтому особенно остро ощущала одиночество.
— А какому богу ты служишь?
— О-о! Мой господин — великий и неподражаемый Хогорт! Бог житейских мелочей, потерянных вещиц и всевозможных случайных совпадений. Все мы на жизненном пути зрим его могущество.
— А я тоже зрю?
Дженни не могла поверить: этот человек иронизировал по поводу своего божества! Многие пренебрежительно говорят о богах, даже ругаются их именами, но это жрец в храме! И потом одно дело брань, и совсем другое — ирония!
— Даже не знаю, как бы лучше объяснить… — священник потер подбородок. — Вот если бы ты, к примеру, была швеей или портнихой, тогда я напомнил бы тебе о таких мелочах, как оброненная иголка или закатившийся под стол наперсток. Хогорт поможет найти их.
— А может, я и есть портниха? — из упрямства спросила Дженни. — Или швея?
— Ну, нет. У этих почтенных женщин пальцы исколоты иглой, швеи работают сидя и частенько толстеют от такого образа жизни. А ты стройная и ловкая, твой шаг напоминает танец. Ты много двигаешься. И потом, портниха вряд ли отправилась бы в храм в платье с чужого плеча.
— Неужели так заметно? — расстроилась Дженни.
— Хогорт велит быть внимательным к мелочам, это и есть путь его служения. Все мы служим ему, даже не замечая этого. Послушай, я не хотел тебя расстраивать и сказал не только о твоем платье, но и о твоей стройной фигуре, которую не в состоянии скрыть даже этот нелепый наряд.
Дженни смутилась окончательно, и решила сменить тему.
— А твой бог, — она указала взглядом на фигуру толстяка над входом, — не выглядит внимательным к мелочам.