Маленькое витражное стекло влетает внутрь комнаты. Рука с загнутыми крючками‑пальцами ползет вниз, к замку…
Танька визжит. Отскакивает от дверей. Борис с размаху швыряет проклятый коммуникатор в окно — ни трещинки. Небьющиеся стеклопакеты, пропади они пропадом…
«Надо напасть, надо напасть сейчас, — мелькает у Бориса мысль при виде руки, с трудом проползающей, втискивающейся в узкое отверстие, — пока он застрял, неужели мы вдвоем…»
Он сам не верит себе и знает, что даже вдвоем они ничего не сделают.
— Кладовка, — выдыхает Танька в ухо жарким шепотом. — Он не найдет, он же ничего не соображает…
Кладовка — не то сильно разросшийся встроенный шкаф, не то чулан‑недомерок — набита всяким барахлом. Здесь тесновато, могут стоять рядом двое, самое большее трое. На дверях, цельных и массивных дверях, ровесниках квартиры, — ни замка, ни задвижки…
…Танька жмется к нему в темноте, не обращает внимания на липкую, заблеванную рубашку; он отталкивает ее и шарит руками по стоящему на полу и на полках хламу…
«Подпереть… подпереть дверь… родители совсем скоро приедут… не сожрет же он их четверых разом…»
Под руки попадаются лыжные палки, Борис лихорадочно пихает их в массивную дверную ручку, а в комнате щелкает замок и снова звучат шаги, — удивительно тяжелые для худенького двенадцатилетнего мальчика.
Может, он и не соображал ничего, этот Мальчик‑Вампир, но инстинкт привел его безошибочно, прямиком к убежищу…
Дверь содрогается, с потолка сыпется мелкая штукатурная крошка.
«Дергай, дергай, только ручку оторвешь… — успокаивает себя Борис. — Попробуй‑ка прогрызть эту дверку… Лишь бы выдержали палки… лишь бы выдержали…»
— Кол! — выкрикивает Танька, уже не таясь. — Нужен кол, он его не убьет, но хоть остановит…
Остановит… до следующей серии… Борис снова шарит по кладовке, ничего подходящего нет (а дверь ходит ходуном от постоянных рывков), пытается отломать доску от полки, но приколочено все на совесть. Ему кажется, что в кладовке стало светлей, он видит теперь то, что лихорадочно ощупывают пальцы. Он оборачивается — старые алюминиевые лыжные палки заметно изогнуты, дверь чуть приоткрылась, свет льется в щель шириной в два пальца… С каждым рывком щель растет…
Борис видит и хватает с пола маленькую, в три ступеньки, деревянную лесенку (доставать вещи с верхних полок? — не важно!) и с размаху бьет ею о стену. Потом еще, еще, еще… На боль в сломанных ребрах не обращает внимания. Радостно всхлипывает, когда в руках остается обломок лестницы с острым расщепленным концом.
Щель уже достаточно широка, можно просунуть хоть руку, хоть голову, но Мальчик‑Вампир не спешит.
Борис сжимает кол, готовясь воткнуть его в тварь — не в Димку, слабака и неудачника, — в поганую кровожадную тварь. В Мальчика‑Вампира. За секунду до того, как выпадают палки, согнутые в ломаную дугу, Борису представляется удивительно яркая картина: он стоит над проткнутым тщедушным тельцем и пытается объяснить приехавшей милиции, кого ему пришлось убить…
Мальчик‑Вампир низко, очень низко пригибается и ныряет в полутьму кладовки. Борис промахивается и кричит, тут же захлебнувшись слабеющим хрипом. Танька вопит громко и долго, минуты две… Потом смолкает и она.
…Скрюченные окровавленные пальцы на удивление ловко справились с замком, не поддавшимся Таньке; Мальчик‑Вампир бесшумно выскользнул на лестничную площадку. Он был очень несчастен — ничего не знающий и не помнящий о себе, не знающий вообще ничего, кроме терзающего голода, причиняющего постоянную невыносимую боль — боль, которую могла на короткое время приглушить только горячая человеческая кровь…
Внизу, у входной двери подъезда, раздались голоса, два мужских и два женских, — беззаботные, весело перекликающиеся… Левый угол рта Мальчика приподнялся в очень неприятной усмешке, обнажая длинный желтый, слегка изогнутый клык.
Елена Первушина Убежище. Ночь и день
Часть первая НОЧЬ. ГОНЕЦ
Замерзший повод жжет ладонь,
Угроз, команд не слышит конь,
И в лужах первый лед трещит,
Как в очаге огонь.
Иосиф Бродский. Старинные английские песниДаже здесь, в Лангедоке, весенние ночи бывают на удивление холодны. Я забыл перчатки, и сейчас руки так закоченели, что я не могу даже как следует дернуть за повод, и мой мерин плетется неторопливо, предоставленный сам себе. Нет, неправда. Все я могу. Просто я не хочу спешить, не хочу приезжать на место, не хочу передавать то, что мне поручено передать, и поэтому растираю руки и окоченевшие колени, но не подбираю повод и не даю коню шенкелей. Бывают вести, которые нелегко принести, даже если они тебя не касаются.