— Федор Кузьмич оказал нам честь, посетив наши края и наше имение, — объявил Николай Петрович. — А с братом моим вы уже, стало быть, знакомы.
— Знаком, — подтвердил Евгений, — Хотя события, последовавшие за нашим с Павлом Петровичем знакомством, нельзя признать располагающими к дальнейшему общению.
— Что бы там ни было между нами в прошлом, — Павел Петрович отложил сигару и встал из‑за стола, так как счел нужным прояснить свою позицию относительно упомянутых событий, — лондонские colleagues рекомендовали вас наилучшим образом и просили отнестись к вашим словам со всевозможным вниманием, а потому, господа, — он со свойственным ему изяществом поклонился в сторону старца, — можете быть уверенными, что на мое мнение это не повлияет.
Николай Петрович вздохнул с облегчением и, завидев с любопытством замершего у открытых дверей слугу, поспешил организовать для гостей чаепитие:
— Приготовь нам, Петр, чаю. — Николай Петрович ненадолго задумался. — Что‑нибудь из улунов. Тегуаньинь, стало быть.
Васильев осмотрелся в поисках стула и, выбрав один из числа стоявших у стены, выдвинул его на середину комнаты и уселся так, чтобы видеть и старца, и братьев.
— Что ж, господа, если с представлениями покончено, полагаю, мне следует перейти к сути дела. Я собрал вас здесь, чтобы обсудить некоторые вопросы, касающиеся будущности России и нашего сообщества.
Васильев выдержал театральную паузу, но ожидаемого эффекта от своих слов не дождался.
— Как вы знаете, английские друзья уполномочили меня представлять их интересы на территории Российской империи, и я надеюсь, что мы сможем принять здесь окончательное решение по тому предложению, которое…
Старец откашлялся, и чуткий Николай Петрович попросил перейти к сути дела.
— А дело, господа, заключается в том, что нам нужно решить, какое будущее мы хотим для нас и для России. Из Англии грядут большие перемены. Там был недавно опубликован научный труд, содержание которого произвело большое впечатление на английское общество и даже породило некоторые идеи, которые коренным образом изменят наше положение. И идеи эти я всецело разделяю…
— Об этих идеях мы с братом уже вдоволь наслушались. — Павел Петрович стряхнул пепел с сигары в стоявшую перед ним серебряную пепельницу в форме мужицкого лаптя. — Нигилист вы известный.
— Нигилизм предполагает отрицание, — Васильев помрачнел лицом, — а все, что я отрицал, умерло вместе со мной. Я дарвинист, причем убежденный.
На до сих пор безучастном лице старца отразилось непонимание, и Николай Петрович, на правах хозяина, попросил разъяснений.
— Суть дарвинизма, господа, заключается в том, что все живые существа на Земле, включая и человечество, и нас с вами, прошли тщательный природный отбор, который удостоверил наш статус лучших и наиболее приспособленных. Сильнейших.
И сейчас мы находимся на верхней ступени scala naturae, являя собой совершеннейшие создания. Мы венчаем ту пирамиду, в основании которой мизгирь ловит мух в свои тенета и сам становится обедом для расторопного воробья.
— А на воробья, стало быть, охотится кошка, — продолжил мысль довольный собой Николай Петрович. — Складно у вас выходит.
Васильев кивнул ему и продолжил:
— Загвоздка заключается в том, что природные процессы продолжаются и появлению все более совершенных, удивительных форм живых существ не будет конца. Уже в следующем веке или тысячелетии может появиться новый вид, который бросит вызов нашему господству.
— И на этот вызов мы непременно ответим. — В серебряный лапоть упала еще горстка пепла. — Если таков закон природы.
— Закон этот нам невыгоден и даже для нас опасен, а потому должен быть отменен. — Васильев увлекся и едва уже мог усидеть на стуле, — Зашоренное у вас мышление, так новых перспектив вам не увидеть.
— Вот вы нам эти перспективы, Евгений, и растолкуйте. — Николай Петрович, памятуя о прошлом, поспешил сгладить острые углы.
Васильев оглядел собравшихся, позволяя им проникнуться торжественностью момента.
— Если мы являемся в некоторой степени результатом природных воздействий, то, может быть, есть возможность и для воздействия обратной направленности. — Васильев возвысил голос, и сам впечатленный величием замысла. — Природа не храм, а мастерская. И что если нам перестроить ее под себя. Создать условия, оптимальные для нашего существования. Увеличить численность нашего вида.
— Перспективы, как я вижу, заманчивые — не поспоришь. — Павел Петрович кивнул, выражая крайнюю степень согласия, и отпил поданного лакеем чаю. — Вы, видно, Васильев, ждете вопросов о том, как нам этого добиться. И я вам, пожалуй, подыграю. Что же нам надлежит предпринять?