Васильев отставил чашку на край стола, за которым сидел Павел Петрович.
— А нам почти ничего делать и не придется. Сила, что под нами, сама все сделает. Если мы лишь немного ослабим ее узы.
— Это вы о крестьянском вопросе? Мужиков нам предлагаете освободить? — Павел Петрович, придерживающийся не столь либеральных взглядов, как его брат, изменился в лице.
— Не мужиков, народ. Все вы не хуже меня знаете, как нас кормит уставший, закабаленный, безропотный крестьянин. А дайте ему свободу, позвольте накормить себя досыта — и наш рацион незамедлительно улучшится. Снимите с него напрасные тяготы и покажите лучшее будущее для его детей, и он настрогает их целую кучу. Прирост же кормовой базы позволит в разы увеличить нашу численность. Разве не этого мы хотим?
— Дать мужику волю? — Федор Кузьмич окатил громким басом всю залу. — Еще бунтов не хватает нашей многострадальной России и царствующей династии!
— Идеи эти сулят нам не бунты, а лишь усиление могущества и власти, — ответил Васильев. — Да и нет нужды иметь в собственности людей, если мы владеем и управляем их желаниями и помыслами. А это дело нам вполне по силам. Помяните мое слово, еще в героях у них окажемся. На то мы и отцы отечества, чтобы пасти народы и невидимой рукой управлять людскими массами.
— Отец нашелся! Больно молод для отцовства! — горячился старец. — Да вы не знаете русского мужика. А на уме у него лишь пить да воровать. Хотя дай мужику волю, и он воровать перестанет — начнет грабить да жечь все вокруг. И ни своей, ни чужой крови он не боится. Вам такие потрясения нужны?
— Да что ему остается, кроме чарок да стопок? — всколыхнулся было Васильев.
— Ваши идеи русскому человеку чужды. Всю жизнь крестьянин только и делает, что ищет, кому подчиниться. И чем строже барин взыщет, тем милее мужику. — Павел Петрович заговорил хорошими эластическими словами. — В жизни он бессмысленно трепыхается, словно мошкара в солнечном луче. А раз своего смысла в его жизни нет, пусть нам послужит.
— Смысл ведь через свободу обретается, — сказал Васильев. — Хотя что они вам? Пустяк, мертвые души. А кто на самом деле мертв‑то? Помещики богатство свое не земельными угодьями, а в душах мерят. А позаботиться об основе своего благосостоянии им ни милосердия, ни ума недостает.
— Что же, вы их до последней капли крови защищать будете? — полюбопытствовал Павел Петрович. — Овцы они по природе своей. Смотреть не надо, что они упираются и чего они хотят. В качестве высших созданий мы имеем право действовать в своих интересах, без сострадания.
— Овцы сделали Англию великой европейской державой, — заметил Васильев. — И ради пользы дела пренебрегать ничем не следует.
Тем временем Федор Кузьмич взял себя в руки и примиряюще заявил:
— Вы меня поймите, я не сторонник крепостного рабства. В долгосрочной перспективе. Но сейчас это невозможно, недопустимо, преждевременно. Немедленное освобождение крестьян грозит России величайшими социальными катаклизмами и кровавой смутой. Мы должны воспитать в нашем крестьянстве моральное чувство и долг перед нами, и лишь тогда стоит нам задуматься об их освобождении. А до той поры предпочитаю видеть их в качестве овец, нежели убийц. Радоваться должны, что мы с них шерсть стрижем, — могли бы и на шубы пустить.
— Из романовских овец шубы хорошо делать, — блеснул практической сметкой Николай Петрович.
— Вы, вероятно, знаете, что и в высших кругах власти есть персоны, нам симпатизирующие. Отмена крепостного права неминуема. Так что перемены будут. Да, они будут постепенными, продуманными, поэтапными. Но неуклонными и последовательными, — твердо заявил Васильев. — Мы будем действовать прагматично, последовательно и терпеливо и создадим новую Россию. Мы все преодолеем, и будущее будет принадлежать нам. А если кто — да хоть никем не правящие правители — нашей работе будет пытаться мешать…
— Знаете что? — Федор Кузьмич перебил Васильева, и его рука нарисовала в воздухе загогулину неопределенной формы и устрашающего вида. — А давайте на время прекратим наш спор. Опасным вольнодумцем вы себя уже отменно зарекомендовали. Спишем это на дорожную усталость. Мне сдается, что разговора у нас сегодня уже не получится. Я думаю, что разговор этот нам сейчас и не нужен. Вы ступайте, Николай Петрович, распорядитесь, чтобы нашего гостя покормили ужином. Вы ведь, Евгений, так и не ели с дороги? А вы, Павел Петрович, будьте любезны остаться. Есть у меня к вам дело весьма деликатного свойства.