— Господи, Томас! И что было дальше?
— Я извинился, помог ему сесть в кресло и принес лед из холодильника. Я очень расстроился из-за того, что он упал.
— Отец ездил в больницу? Или вызывал врача на дом?
— Нет. Только выпил двойную дозу болеутоляющего.
— Представляю, как он разозлился на тебя!
— Вовсе нет, — возразил Томас. — Отец сказал, что все в порядке, мол, понимает меня. Я имею право так реагировать, а если я его никогда не прощу, он с этим тоже смирится. А потом таблетки подействовали, и ему стало легче, хотя спина болела еще неделю.
Лен, наверное, заметил, что у отца скрутило спину. А папа рассказал, что случилось, но не стал раздувать этой истории. Лен сам мне сказал, что отец всегда находил для Томаса оправдания, и его слова косвенно подтверждали то, о чем я сейчас узнал от брата.
Но за что же просил прощения отец? И почему Томас не желал говорить об этом? Почему папа думал, что Томас никогда не простит его? И тут я вспомнил кое-что еще.
— Доктор Григорин сообщила, что был какой-то инцидент в твоей жизни, о котором ты не хочешь ей рассказывать. За это отец просил у тебя прощения?
Томас кивнул.
— Ты должен мне все рассказать, — настаивал я. — Мне необходимо знать об этом.
— Нет, это никому не нужно. Теперь уже нет никакой разницы. Он больше не причинит мне вреда.
— Отец больше не причинит тебе вреда?
Брат покачал головой, но я так и не разобрал, отвечал ли он отрицательно на мой вопрос или же просто не желал отвечать на него.
— Отец мне бы поверил, если бы ты посмотрел тогда в окно, — заявил Томас.
За ужином мне бросилось в глаза, что Джули не особенно налегала на поданные мной рыбные палочки, зато охотно прикладывалась к бокалу с пино-гриджио.
— Извини, — сказал я. — Я был в магазине позавчера и купил то, что легче всего приготовить.
— Очень вкусно, — произнесла Джули. — Пожалуй, я даже попрошу у тебя рецепт.
Томас оживился:
— Это очень просто. Достаешь пачку палочек из морозильника, выкладываешь на металлический противень и ставишь в духовку. А потом берешь баночку соуса тартар и поливаешь сверху каждую. Так ведь, Рэй?
— Да, Томас, — кивнул я. — В общих чертах верно.
— Я даже мог бы приготовить это сам, — не без гордости заявил он.
В отличие от Джули брат жадно поглощал и главное блюдо, и жареный картофель, который, признаться, тоже хранился в морозильной камере.
— Рэй, сегодня ты как-то особенно задумчив, — вдруг сказала Джули.
— Да, мне действительно есть над чем поразмыслить.
— К примеру, над тем, что ты скажешь нью-йоркской полиции, — снова вмешался в разговор Томас.
— Что?
— Ты же обещал позвонить полицейским в Нью-Йорк.
— Пока руки не дошли, — признался я. — Сделаю это завтра утром.
И если брат догадывался, что я пытаюсь увильнуть, то виду не подал. Встав из-за стола, он отнес свою тарелку в раковину, сполоснул ее и заявил, что уходит к себе наверх.
— Давай я помою посуду и уберу со стола, — предложила Джули.
— Не надо, оставь все как есть. Пойдем.
Мы взяли бокалы с вином и перебрались в гостиную, устроившись на диване.
— Но ведь в полицию ты звонить не собираешься? — спросила Джули после того, как я посвятил ее в детали своей поездки на Манхэттен, разговора Томаса с управляющим и моего вынужденного обещания связаться с полицейским управлением Нью-Йорка.
— Не собираюсь, — подтвердил я.
Джули сбросила туфли и поджала под себя ноги.
— Понимаю.
— Правда?
— Да. Все это будет очень трудно объяснить, а еще труднее заставить кого-нибудь выслушать тебя. Размытое изображение белой головы в окне. Что это такое? Я люблю Томаса, но после визита к вам ФБР, о котором ты рассказывал, может, разумнее всего будет вести себя пока тихо. — Она допила остатки вина из своего бокала. — Еще есть?
Я кивнул.
Джули поднялась с дивана, открыла в кухне новую бутылку и вернулась. Я налил еще вина себе и ей.
— Когда ты позвонил мне сегодня днем, мне послышалось что-то странное в твоем тоне, — произнесла Джули. — У тебя голос был какой-то… Надрывный, что ли?
Я задержал во рту глоток вина, позволив языку ощутить его букет, прежде чем ответил:
— Вероятно, потому, что я снизошел в тот момент до жалости к самому себе, хотя и ненадолго. Думал об отце, о брате. И мысли появлялись невеселые. Но послушай, я вовсе не хочу портить тебе настроение всей этой чепухой.
— Ты не портишь, — возразила она.
Какое-то время мы молчали, а потом Джули сказала: