Резкий удар подбрасывает и тут же сносит к двери, раскручивая корежещееся жутким скрежетом железо по спирали. Отпускаю руль, закрывая в последний миг предплечьем лицо от разлетающихся осколков, в грудь тут же влетает подушка, следом открывается вторая, третья. Сопротивление завершает круг, морщусь, скалюсь от резкого разорвавшегося импульса. Лишь бы не в вену. Вжик. Ремни стягивают до гематом. Вдох. Пронесло пару метров. Мороз по коже и ледяной воздух. Привкус стали во рту, тепло из носа, алые капли на грязный снег, воняющий маслом, бензином и моей кровью. Тьма.. и последняя картинка замершей стрелки на 120.
Занавес. Вжик.
— Эй, Саша, эй!
Больно. Чувствую. Жив.
До сводок. Твоя фальшивая безопасность
Алекс.
Ресницы треплются, но каждый шорох сопровождается болью. Глубокий болезненный вдох.
Голос где-то рядом. Не могу распознать. Перебираю фамилии, не совпадает ни с кем. Повторяет, вместе с новым порывом влетевшего холода.
— Жив? Выжил?
Пытаюсь ответить.
— Да не стони ты. Сейчас вытащим. Эй, мужики! Чо застыли!?
Что-то не так, откуда-то издалека раздается басистый крик.
— Мы на это не подписывались, ясно!? Иди-ка ты нахер! Ты вообще тачку его видел!?
Наконец серое полотно обретает черты сработавшей подушки. Рядом мигает кнопка с алой надписью "SOS".
— Ну и валите тогда, сам справлюсь.
Кто это? Шевелю рукой, второй – нет. Где-то в мышце осколок... может и не один. Но в целом жив. Ноги. Так. Не задавило. Отлично.
Кто-то дотрагивается до плеча, надрыв разрывающихся волокон ремня. Чем? Ножом?
— Не думал, что тебя так перевернет. Но ничего, меньше будешь сопротивляться.
Вера... где... поворачиваю голову замечая что-то неразборчивое, розовое. Её вещи. Надо... надо выбираться.
— Ты не переживай, сейчас ко мне приедем, отоспишься. Только надо поскорее, а то твои к тебе уже мчат.
Всё спланировано. Ради чего? Деньги? Месть? Недвижимость? Выкуп или шантаж? Что? Почему не заметил?
— Э-эй.
— О, заговорил. Ну тогда поспи.
Последняя запомненная снежинка.
Вероника.
Слабость растеклась в каждую клетку, не могу заставить себя пошевелиться. Сон, если это был он, отступил. Где я? Где... только ноющая боль где-то повсюду, внизу.
Ночь, писк какого-то датчика рядом. Из руки тянутся какие-то трубки. Капельница? А живот... блин. Блин. Блин. Блин. Оля!
Подбегает пожилая женщина в чем-то белом, не видела её раньше. Теплые ладони дотрагиваются до лба.
— Тихо, тихо, успокойся. Очнулась? Отлично, сейчас врача позову. Пить хочешь?
Губы пересохли.
— Много пока нельзя. – Подносит гранёный стакан, второй рукой приподнимая мне голову, от чего лица касаются мои сальные локоны, прилипая.
— Только маленький глоток, во рту подержи, губы смочи. — Жадно заглатываю, подавившись. Морщусь, надрывно откашливая. — Я же говорю, один.
Не хватает сил держаться самой. Опускает.
— Все хорошо, девочка моя. — Едва улыбается. — И не таких выхаживали.
От её незнакомой нежности к горлу подступает ком, глаза начинает щипать. Датчик рядом продолжает монотонно пищать. Концентрирую взгляд на её лице, приоткрывая губы.
— Тихо. Я узнавала, дочка у тебя. Кроха совсем, но главное – жива. — Поднимает лицо к верху. — Господом так велено, значит. Тише.
Попыталась снова напрячь мышцы.
— Пока даже не пытайся. В туалет не хочешь? Нет? А надо будет, я утку под кровать поставила... ладно, ночь длинная. Потом ещё поворачиваться начнем.
Отдаляется, открывая дверь в едва освещенный коридор. — Там дренаж у тебя, не пугайся. Меня надо будет — кнопочка над кроватью.
Это не моя больница. Что произошло? Рука касается живота, иголка щиплет, пытаясь вырваться. Моя девочка. Как это могло случиться? Стараюсь зацепиться на озвученных фразах… Не сразу замечаю, что кто-то оказывается рядом. Мой врач. Что она говорит?
— Всё поняла?
Сухо вырывается.
— Что?
Вздыхает.
— Была проведена экстренная гистерэктомия.*
— Что это?
Её холодный тон, уставший, вымотанный и даже иссушенный. Едва различимый взгляд куда-то в сторону и как всегда ледяные руки, поднимающие казённое льняное платье. Говорит кратко, словно это обыденность, точнее — уже осточертевшая рутина.
— Такое бывает. Потом объясню. – Дополняет, прощупывая живот, от чего непроизвольно сжимаю губы. – Мы в перинатальном, так надо. Ребенок на 5-ом, ты на 3-ем.
— Почему?
— Вот окрепнешь, завтра с утра поговорим. На ноги встанешь, отпущу до отделения, узнаешь сама всё.