— Вперед, ребята! — на всю площадь заорал Бароччо и вместе с графом и Сыном Толстяка бросился за своим предводителем, увлекая за собой весь отряд.
Ряды мясников смешались. Под конец, не выдержав дружной атаки чомпи, они в беспорядке отступили почти к самой улице Вакеречча, преследуемые воодушевленными чесальщиками. Этот бросок спас жизнь многим чомпи, ибо минутой позже на то место, где они только что стояли, с высоты башни низвергся огромный валун. С треском, подобным грохоту бомбарды, он ударился о мостовую и раскололся на куски. Множество мелких острых осколков брызнули во все стороны. На беду, один из них угодил в голову Николо да Карлоне, который вместе со знаменем оказался в арьергарде отряда. Он покачнулся, выронил из рук древко и замертво повалился на каменную мостовую. Никто из его товарищей, увлеченных сражением, не заметил этого.
Зато те, кто с луками и арбалетами стоял у окон дворца, видели все как нельзя лучше.
— Знамя! — завопил Леончино ди Франкино. — Знамя упало! Не стреляйте! Микеле, скажи всем, чтобы не стреляли! Я его принесу!
И он опрометью бросился вон из залы.
Тем временем чомпи, оттеснив мясников, прорвались наконец на виа Вакеречча и, миновав ее, рассеялись по окрестным улицам. Никто не решился их преследовать. По приказу Сальвестро солдаты на башне перестали швырять вниз камни, чтобы не зашибить своих. Тем не менее Леончино, выбежавший из дворца, долго примеривался и озирался, прежде чем решился отбежать от дворцовых стен. Схватив знамя, он, словно заяц, вприпрыжку понесся назад, одним духом взбежал по лестнице, влетел в залу, со стуком бросил знамя на пол и наступил на него ногой.
Долго, ох как долго дожидался он этой минуты! Наблюдая за тем, как возвышается его старинный приятель и собутыльник, как отличает его синьор Алессандро, он посмеивался, хлопал Ландо по спине, в шутку советуя ему не слишком задирать нос, когда он станет синьором, а в душе умирал от зависти. И вот случилось невероятное: товарища его ночных похождений, неотесанного чесальщика, и в самом деле сделали первым синьором в государстве. Правда, Микеле по старой дружбе сумел устроить так, что и его, Леончино, тоже возвысили, сделали приором, одели как синьора. Но разве его положение во дворце можно было сравнить с положением Микеле ди Ландо? Тому чуть не каждую неделю объявляли какую-нибудь награду, деньги — и какие деньги! — так и текли к нему в кошелек, а его, Леончино, словно не замечали. Теперь же… Ха-ха! Пусть-ка попробуют не заметить его теперь, пусть попробуют обойти наградой! Разве не он захватил знамя чомпи, которое не могли заполучить ни приоры, ни сам Сальвестро Медичи? А он смог! Вот оно, у него под ногой…
— Слушай, Леончино, от кого это ты так удирал там, на площади? — усмехаясь, спросил сапожник Бенедетто. — Только пятки сверкали…
Леончино чуть не задохнулся от злости и обиды. Еще немного, и он бы, наверно, ударил наглеца по физиономии. Но тут к нему подошел Сальвестро Медичи.
— Леончино, — сказал Сальвестро, — за то, что ты захватил знамя врагов коммуны, подлых заговорщиков чомпи, Гонфалоньер справедливости жалует тебе награду — пятьдесят золотых флоринов. Можешь взять их завтра у казначея. А теперь давай сюда эту тряпку.
«Отвалили!» — со злостью подумал Леончино и, подняв с полу знамя чомпи, подал его Сальвестро. Тот взял его, как берут метелку, и, волоча по полу, в сопровождении Ландо и Альберти вышел на балкон. Над площадью уже повисли легкие сумерки. Внизу беспорядочно шевелилась и возбужденно гудела толпа ремесленников и жирных пополанов.
— Народ Флоренции! — крикнул Сальвестро. — Безумие тощих едва не разрушило государство, чуть было не уничтожило благоденствие, мир и спокойствие Флоренции. Вы на себе испытали злобу и неистовство чомпи. Они хотели вашей погибели, хотели синьора, хотели новых установлений, хотели сокрушить коммуну. Но господь не допустил свершения их злобных замыслов, он вложил вам в руки оружие, дабы вы покарали злодеев и врагов государства. Пусть же вместе с презренным знаменем черни навсегда сгинут недруги законной власти!
С этими словами он размахнулся и бросил вниз знамя чомпи. Толпа встретила его слова ревом. С радостной злобой купцы и ремесленники, богатые шерстяники и торговцы, аптекари и сукноделы — вся благородная Флоренция, будто стая обезумевших от голода шакалов, захлебываясь воем, бросилась на полотнище, распростершееся на мостовой. Его сорвали с древка, на него плевали, его топтали и рвали, словно живого, ненавидимого, поверженного, но все еще страшного врага.
Со странной, застывшей, будто наклеенной на лицо улыбкой Сальвестро смотрел вниз на воющий, извивающийся клубок тел, который перекатывался над тем местом, где лежало знамя, потому что каждому хотелось пнуть его, потоптать или хотя бы только наступить на кончик. Наконец он решил, что они утолили свою злобу и достаточно натешились. Он поднял руку и крикнул, что хочет говорить. Пополаны немного утихли и, задрав головы, стали слушать. Сальвестро снова похвалил их за храбрость и решительность, однако напомнил, что враг их далеко не разбит, что им надлежит завершить начатое.