Ринальдо хотел сказать, что живет совсем рядом и мог бы получить помощь дома, но тотчас представил себе лукавую улыбку Марии, холодное удивление тетки, равнодушные вопросы об умершем ребенке и решил принять предложение Мео. Спустившись вниз по набережной до моста Каррайа, они прошли немного по Борго Оньи Санти, мимо красилен, расположившихся по обе стороны улицы, свернули на улицу Порчеллана, с нее — в узкий, извилистый переулок, ведущий к старой церкви Сан Паолино, и, наконец, на узкую дорожку, протоптанную вдоль церковной ограды, которая привела их в зеленый, поросший травой тупичок. Ринальдо никогда не предполагал, что во Флоренции, в самой гуще каменных улиц, могут существовать такие совсем сельские улочки. В тупичке стояло три одноэтажных, чисто выбеленных домика, разделенных деревьями и зарослями малины, два — друг против друга и один поодаль, в самой глубине тупика. К нему-то и повел Мео удивленного и немного растерянного Ринальдо.
Дверь была распахнута настежь. Возле чистого, в три ступеньки крыльца сидела, распустив крылья, большая пестрая курица, рядом с которой, тонко попискивая, бегало с дюжину желтых цыплят. Завидев чужих, курица квохнула и увела цыплят в сторонку. В доме никого не было.
— Должно быть, за водой пошла, — взглянув в угол на лавку, сказал Мео. — Садись, подождем.
Ринальдо сел на табурет и огляделся. Дом, по-видимому, состоял из двух комнат. Передняя, та, где они сейчас находились, служила в одно и то же время приемной, столовой и кухней. На столе, вокруг которого аккуратно стояло несколько тяжелых, грубо сколоченных стульев, был собран завтрак — пресный хлеб, круглый и плоский, как лепешка, и миска с сушеными фигами. Вдоль свежепобеленных стен стояли скамьи, почерневший от старости сундук и поставец с тяжелой оловянной посудой. Рядом с ним, в углу, был большой очаг. С закопченных балок потолка свисали серые бороды сушеных лекарственных трав, вязки лука и чеснока. Кирпичный пол чисто вымели и сбрызнули водой, отчего в комнате было прохладнее, чем на дворе.
Неожиданно светлый прямоугольник дверей заслонила тень, и в комнату боком вошла девушка с двумя большими пузатыми кувшинами в руках.
— А вот и наша лекарка, — проговорил Мео, принимая из рук девушки тяжелые кувшины и ставя их на лавку. — Что, брат, — с добродушной усмешкой добавил он, перехватив удивленный взгляд Ринальдо, — думал, наверно, раз лекарка, значит, какая-нибудь старая карга вроде Паучихи? Нет, вон она у нас какая, наша Эрмеллина.
— Да будет тебе, Бартоломе! — краснея, тихо пробормотала девушка, потом чинно, по-старинному поклонилась Ринальдо в пояс и, показав на стол, пригласила молодых людей подкрепиться чем бог послал.
— Нет, Лина, сейчас нам не до еды, — возразил Мео. — Парень немножко поджарился. — Он указал на Ринальдо.
Услышав его слова, девушка разом переменилась. От робости, вызванной смущением, не осталось и следа. Быстро подойдя к Ринальдо, она осторожно, так, что он даже не почувствовал ее прикосновений, осмотрела его обожженную руку, насколько это позволяла одежда, и сделала знак Мео, чтобы он помог ей снять с Ринальдо прожженный кафтан.
— С пожара вы, что ли? — проговорила она, подняв глаза на Мео, и тут только увидела его грязную, промокшую рубаху и измазанное сажей лицо. — Ой, матушки! — воскликнула она. — А вы и впрямь с пожара! Со свету-то я сразу не разглядела. Где же горело?
— У Леончино, — ответил Мео. — Самого-то его не было. Старуха что-то недоглядела, ну, и пошло…
— Тихонько, Бартоломе, — сказала Эрмеллина, увидев, что Ринальдо сморщился от боли, когда начали стягивать прогоревший рукав.
Рубашку снимать не стали. По совету девушки, Мео взял нож и распорол рукав до самого плеча.
— Ой, бедняга! — со вздохом проговорила Эрмеллина, осматривая покрасневшую руку Ринальдо с тремя огромными водянистыми волдырями. — Ну ничего, сейчас будет легче. Потерпите.
Став на цыпочки, она достала с полки завязанный тряпицей горшочек, заварила в котелке какие-то травы, из другой комнаты принесла большую полотняную тряпку и, пока Мео разрывал ее на узкие полоски, присела у очага и принялась процеживать отвар. Она не бегала по дому, не суетилась, движения ее были неторопливы, но все, за что она бралась, делалось быстро и красиво. Ринальдо, занятый своей рукой и с беспокойством прислушивавшийся, не бьют ли терцу, поначалу не очень к ней приглядывался, однако скоро поймал себя на том, что следит за каждым ее движением и не просто провожает ее глазами, а любуется ею. Ее ладная фигурка, красоту которой не могли испортить даже грубое домотканое платье и старушечий передник, слишком широкий и длинный для нее, толстая каштановая коса, спускавшаяся ниже пояса, смуглое личико с большими серыми глазами, обрамленными пушистыми, словно бархатными ресницами, будили в нем щемящее и сладкое воспоминание о чем-то далеком-далеком, может быть случившемся в детстве, а может, и никогда не случавшемся.