Между тем Эрмеллина, развязав горшочек, густо намазала желтой, как мед, пахучей мазью две тряпочки и подошла к Ринальдо.
— Ну, вот, — сказала она, накладывая тряпочки на обожженную часть руки, — теперь не будет так больно. И как это вас угораздило так обгореть?
— Спешил очень, — смущенно ответил Ринальдо. — О перекладину стукнулся — и больше ничего не помню. Недаром говорят: поспешишь — людей насмешишь.
— Плохой был бы смех, не подоспей я вовремя, — заметил Мео, передавая Эрмеллине длинную полоску полотна. — Еще немного — на тебе бы вся одежда занялась.
— Я знаю, что ты мой спаситель, — сказал Ринальдо. — А я вот никого не спас, только хлопот вам прибавил.
— Как это — никого не спас? — возразил Мео. — Не ты ли первый в окно полез? А кто ребенка вынес?
— Постой, Бартоломе, — подняв голову, сказала Эрмеллина, — о каком это ты ребенке? О сынишке Фьоры?
— Эх, не хотел я сейчас об этом, — с досадой проговорил Мео, — но уж раз начал…
И он в нескольких словах рассказал о бедняжке Фьоре и ее сынишке, угоревших во время сна, и о том, как Ринальдо, рискуя сорваться с крыши, ухитрился проникнуть в комнату и вынес младенца, к несчастью уже задохнувшегося в дыму.
Девушка слушала, сжав руки, в ее огромных глазах дрожали слезы. Она отошла к столу, села и, подперев голову руками, долго молчала, как будто совсем забыла о присутствии Ринальдо и Мео. Со двора долетел далекий звон колокола Бадии — звонили терцу. Ринальдо растерянно взглянул на Мео.
— Мне надо идти, — тихо сказал он.
Мео кивнул.
— Ну, полно, Лина, полно, — сказал он, подходя к девушке и кладя руку ей на плечо. — Жалко, конечно, что тут говорить, но на все воля божья. Бог дал, бог и взял…
— Боже мой, боже мой, как же она теперь? — прошептала Эрмеллина.
— Да ведь не старики они, — возразил Мео. — Будет у них еще ребеночек, утешатся…
Девушка вздохнула и покачала головой.
— Ничего ты не знаешь, — сказала она, медленно встала, взяла кружку с настоем и подала ее Ринальдо со словами: — Выпей это, и боль утихнет.
— Да мне и так уже не больно, — сказал Ринальдо. — Ты просто волшебница…
— Я хотела тебе сказать, — перебила его девушка, — только вот не умею выразить… Я не знаю, кто ты, не знаю твоего имени, но я знаю теперь, у тебя доброе сердце… Да благословит тебя бог!..
— Спасибо на добром слове, — ответил юноша, отпивая из кружки терпкую тепловатую жидкость. — А зовут меня Ринальдо Арсоли, я живу недалеко отсюда, в доме дяди, синьора Алессандро Альбицци.
Мео удивленно присвистнул.
— Я много лет жил в Париже, — пояснил Ринальдо, по-своему истолковав удивление Мео, — дядя послал меня туда учиться. Он богатый человек, и, думаю, если я скажу ему о беде, постигшей эту несчастную семью, он охотно поможет деньгами и…
— Боже тебя упаси! — воскликнул Мео. — Раз уж ты все про себя рассказал, я тоже скажу. Все, кто меня знает, зовут меня Сыном Толстяка. Сословия я самого низкого, ниже некуда, — работаю чесальщиком шерсти в мастерской твоего дяди. Между прочим, вместе с Леончино, мужем Фьоры. И вот, хотя я — последний чомпо, а он синьор, я от него гроша не возьму, и никто из нас не возьмет. Не нужна нам его милостыня, мы не нищие. Вот. Хочешь обижайся, хочешь нет.
— Что мне обижаться? — сказал Ринальдо. — Может быть, я даже понимаю тебя отчасти. Как ни мало я в городе, а уже кое-что уразумел. Одного не пойму, — усмехнувшись, добавил он, — как я в таком виде во дворце появлюсь. С оторванным рукавом…
— Ах, чемер тебя забери! — с облегчением воскликнул Мео, радуясь, что Ринальдо сам переменил неприятный разговор. — А я и забыл совсем, что тебе к приорам.
— Даже не к приорам, а к самому гонфалоньеру Медичи, — поправил его Ринальдо. — Главное ведь, к сроку велено прийти. Боюсь, рассердится — терцу-то уже били…
— Что бы такое придумать, Лина? — спросил Мео, повернувшись к девушке, которая тихо стояла в стороне, подавленная горем.
— Домой сходить? — вслух размышлял Ринальдо. — Так ведь еще больше опоздаю. Да и как я в таком виде по городу пойду?
— Бартоломе, — неожиданно проговорила Эрмеллина, — а если твой новый кафтан? Ты ведь его еще не надевал…