Брагу все признали отменной. Только Ринальдо она показалась несколько странного вкуса, но, несмотря на это, он одним духом осушил кружку до дна и со стуком поставил ее на стол.
— Вот это по-нашему! — воскликнул Сын Толстяка.
Ринальдо улыбнулся, чувствуя, как к голове теплой волной приливает хмель. Лица напротив него затуманились и качнулись. Откуда-то издали доносились голоса. Ринальдо показалось, что говорят о погорельце.
— Да, как он, оправился после несчастья? — не очень кстати спросил Ринальдо.
— А что ему? — отозвался Лука. — Денег ему собрали довольно, чего ему еще надо? Жена его — это другое дело. Вот ей несладко. Аж почернела вся.
— Что нас спрашивать, как мы живем? — то ли с насмешкой, то ли сердясь, неожиданно заговорил Марко. — Ты лучше дядюшку своего спроси, как можно жить на четыре сольда, да еще с семьей. Как живем… Перебиваемся из куля в рогожу…
— Что с тобой, Марко, какая муха тебя укусила? — краснея, тихо проговорила Эрмеллина.
— В самом деле, чего ты взъелся? — спросил Симончино.
Марко собрался было ответить, но в этот момент в дверях появилась смешная фигура в коротких штанах, до колен, пестрых чулках и длиннополом камзоле.
— Дядюшка Никколо! — радостно всплеснув руками, воскликнула Эрмеллина и, выскочив из-за стола, побежала навстречу гостю.
Никколо дельи Ориуоли, известный всему городу часовых дел мастер, смотритель главных городских часов на башне Дворца приоров, стариннейший друг семьи, знавший с пеленок и Мео и сестру его Эрмеллину, был седой как лунь, но еще очень крепкий старик, высокого роста, с большими, сильными руками кузнеца, крупными чертами лица и ясными, нисколько не выцветшими от времени карими глазами, окруженными сеткой добрых и лукавых морщинок. Расцеловав именинницу в обе щеки, он вручил ей украшенный медным узором ларчик, который своими руками смастерил в долгие зимние вечера и приберег к этому торжественному дню. Сбоку у ларчика была приделана ручка в виде изогнутой змейки. Когда часовщик, взявшись за змеиный хвостик, стал медленно крутить ручку, в ларчике заиграли колокольчики, вызванивая знакомый напев фроттолы. Эрмеллина замерла, пораженная. Она с таким благоговением держала в руках чудесный ларчик и на лице ее был написан такой неподдельный восторг, что Никколо не удержался и прижал ей пальцем кончик носа, как будто она снова стала маленькой девочкой. Услышав музыку, все повскакали с мест и побежали полюбоваться на диковинку. За столом остались только Ринальдо и Тамбо. Первый побоялся, что не слишком твердо стоит на ногах, а второй, опасаясь, как бы гость не обиделся, увидев себя всеми брошенным, решил составить ему компанию.
— Нет, как хочешь, несправедлив он, — сказал Ринальдо, вспомнив неожиданный выпад Марко.
— Не обращай на него внимания, — отозвался Тамбо. — Напился, вот и бормочет невесть что.
— Нет, он все правильно говорил, — возразил юноша. — Жить вам так нельзя. Только вот на меня зачем обижаться? Что я могу сделать?..
Неожиданно у него мелькнула мысль, от которой, как ему показалось, он почти протрезвел.
— Послушай, Тамбо, — взволнованно проговорил он, — ты знаешь, какое дело поручил мне Сальвестро Медичи?
— Откуда же мне знать? — ответил чесальщик. — Нам в такие дела нос совать не полагается. Да и зачем сейчас о делах? Ты выпил… мы тоже выпили… Мало ли что может случиться.
— Ты хочешь сказать, что я сболтну что-нибудь спьяну, а потом пожалею? — воскликнул Ринальдо. — Нет! Дядюшке своему я и пьяный и какой хочешь ничего не скажу. А вам надо знать. Слушай.
И он в нескольких словах рассказал Тамбо о петиции, сочиненной Медичи, о тех послаблениях и выгодах, которые она сулит ремесленникам, мелким торговцам и другим младшим цеховым людям.
— Даже о крестьянах, о всех жителях контадо упоминается, — горячась, продолжал он, — и только о вас, о чесальщиках, о ткачах, трепальщиках шерсти и всех остальных, всех, кто своими руками выделывает сукна, приумножает богатство коммуны, только о вас, о чомпи, ни слова нет в этой петиции, как будто вас и нет вовсе.
— А тебе в диковинку? — мрачнея, проговорил Тамбо. — Да они, цеховые то есть, испокон веков за людей нас не считают. А о старших цехах да о дворянах и говорить нечего.
— Кого это за людей не считают? — спросил Сын Толстяка.
Все налюбовались ларчиком и теперь снова рассаживались вокруг стола.
— Нас, кого же еще, — ответил Тамбо.
— Да будь у нас свой цех… — сказал Конура, снова берясь за ковшик. — А так некому за нас заступиться.