— Любовь, — тихо проговорил Альбицци.
— Вот! — с жаром подхватил Сальвестро. — Вот слово, вернее которого не сыскать. Любовь к отечеству своему, истинно государственная забота о процветании и приумножении могущества Флоренции, истинно христианская любовь к малым сим, к народу нашему.
Как и все, кого Медичи опутывал сетями своего красноречия, Альбицци не устоял. Исподволь, незаметно для себя он против воли, может быть, стал смотреть на все вокруг и на свою собственную персону так, как этого хотелось Сальвестро. Нет, он не отказался от своих честолюбивых замыслов, толкнувших его на отчаянный шаг — разрыв с семьей, однако тога бескорыстного ратоборца за благо народа, того мелкого люда, которого на самом деле он ненавидел и боялся, тога, подброшенная ему Сальвестро, показалась ему столь привлекательной, настолько отвечала тщеславной жилке, постоянно бившейся в его душе, что он не удержался и напялил ее на себя, тотчас превратившись как бы в другого человека, именно такого, какой нужен был в данную минуту Сальвестро Медичи.
— Да, синьор Алессандро, — продолжал между тем Сальвестро, — я верю вам больше, нежели всем остальным, и без опаски скажу то, чего не сказал даже своему другу Джорджо. Вы, конечно, и сами не раз думали, что самоуправству партии когда-нибудь должен прийти конец, ибо терпение народа не беспредельно. Нынче на площади я понял, что час близок. Скоро, очень скоро народ свергнет тиранию грандов, изберет своих приоров, конечно же более приверженных справедливости, но, увы, неопытных в делах правления. Джорджо Скали мог бы направить их деятельность на благо коммуны, он честен и решителен, к тому же всегда готов прислушаться к разумному совету…
Альбицци наклонил голову и чуть заметно улыбнулся в знак того, что понял и оценил иносказание Медичи.
— Но беда в том, — вздохнув, проговорил Сальвестро, — что его не любит простой люд. Боюсь, пополаны не захотят избрать его гонфалоньером. Вот если бы у нас с вами был еще человек, столь же благоразумный…
— Есть у меня один, — сказал Альбицци, покусывая ноготь, — правда, самого низкого звания, чесальщик в моей мастерской, но парень с головой, честолюбивый и характер есть. Между прочим, чомпо-то он стал из-за отца своего. Не разорись старик, быть бы сейчас Микеле по крайней мере синдиком цеха красильщиков.
Сальвестро поджал губы.
— А не начнет ли он своевольничать, вознесясь вдруг из грязи?.. — спросил он. — Кстати, как, вы сказали, его зовут?
— Микеле ди Ландо, — ответил Альбицци. — А своевольничать он не станет. Невыгодно ему, да и не посмеет. Самое же главное — жаден он. За деньги что угодно сделает, а уж за хорошие-то деньги…
— Ну, дай бог, — отозвался Сальвестро. — А знаете, синьор Алессандро, — продолжал он, — все-таки отрадно сознавать, что, не стремясь к власти, мы тем не менее живем делами коммуны. И отрадно, что мы сидим сейчас рядом. Ну разве же от дружбы нашей не больше пользы, нежели от вражды?
Глава десятая
в которой Лапо ди Кастильонкьо попадает в смешное положение, а Оттон доказывает, что у него хорошая память
Предоставим же новоиспеченным друзьям, подобно эзоповским героям, расхваливать друг друга сколько душе угодно и поспешим следом за мессером Панцано. Выйдя от графа, он сел в седло и в сопровождении Казуккьо не спеша направился по улице Таволини, обогнул Орсанмикеле, окруженную грудами отесанного камня и строительного мусора, миновал улицу Калимала и въехал на необычно пустынную площадь Нового рынка. В то время, о котором мы рассказываем, на ней еще не было знаменитой лоджии Джованни дель Тассо. Вместо нее стояли лотки торговцев шелком и столы менял, сегодня, по случаю чрезвычайных событий, сдвинутые в сторону. Миновав площадь, мессер Панцано проехал немного по узкой улице Капаччо и остановился перед внушительным, похожим на крепость дворцом Гвельфской партии. Пока он ожидал, чтобы медлительный и осторожный привратник отворил ему, к другому входу подбежал запыхавшийся человек, судя по всему — простого звания. Взбежав по ступенькам высокого крыльца, он несколько раз постучал особым образом; ему тотчас открыли и, ни о чем не спросив, впустили внутрь. Что-то в облике этого человека показалось Панцано знакомым, однако он так и не сумел вспомнить, где мог его видеть, а войдя в огромный зал на втором этаже, и вовсе забыл о его существовании.