С этими словами он повернулся и, не оглядываясь, вышел из комнаты.
Казуккьо с лошадьми стоял у боковых дверей. Увидев своего господина, выбежавшего из дворца, от тотчас подвел ему коня и хотел поддержать стремя, но мессер Панцано нетерпеливым жестом отстранил его, вскочил в седло, приказал оруженосцу поспешать следом и, послав коня с места рысью, поскакал к Орсанмикеле. Привыкший за долгие годы беспокойной бивачной жизни к безусловному повиновению, Казуккьо, не теряя времени, с необыкновенным для своего возраста проворством взобрался на свою лошаденку и помчался вслед за рыцарем. У дома графа мессер Панцано спешился, велел Оттону, сбежавшему вниз, ввести лошадей во внутренний двор и поставить в конюшню, а сам, прыгая через три ступеньки, побежал наверх. Граф встретил его в первой комнате и, сделав знак соблюдать тишину, сообщил, что вскоре после его ухода Ринальдо стало совсем худо, началась лихорадка и поднялся такой сильный жар, что бедняга то и дело впадает в беспамятство.
— Придется все же звать врача, — сказал мессер Панцано. — Только вот кого?
— Мошет, сера… о шорт! Запыль его турацкий имя. Ну, тот некотяй, который сотраль з тепя чуть не пять флориноф за какой-то пустякофый фыфих.
— Ах, дорогой граф, я думаю, что это будет последний человек, к которому мы можем обратиться, — проговорил рыцарь и в нескольких словах поведал приятелю обо всем, что произошло с ним во дворце Гвельфской партии.
С необыкновенной для него серьезностью выслушав рассказ рыцаря, немец присвистнул и некоторое время молчал, почесывая кончик носа.
— Снаешь што, мессер Панцано, — сказал он без улыбки, — теперь я не тал пы за тфою шизнь и тфух кфатриноф.
— Ну, если станет известно, что ты прячешь меня в своем доме, то за твою жизнь дадут не больше, — усмехнувшись, заметил рыцарь.
— Плефаль я на них! — крикнул граф и добавил по-немецки такое забористое выражение, подобного которому мессер Панцано при всем желании не смог бы найти в тосканском наречии.
— Что же нам все-таки делать? — задумчиво пробормотал он.
— Мальшик гофориль, — отозвался немец, кивнув в сторону соседней комнаты, — путто снает какую-то тефушку… путто она ефо лешиль… Я думаль, петняга, претит, фспоминайт сфою тефушку…
— Нет, нет, нет, — с живостью возразил рыцарь, — я тоже слышал от него об этой лекарке. Он не сказал, где ее найти?
— Как путто гофориль, только мне нефтомек…
— Ах, граф! — с досадой воскликнул мессер Панцано.
Внезапно немец хлопнул себя по лбу.
— Постой! — пробормотал он. — Оттон ше быль рятом! Он толшен помнить! Оттон! — крикнул он, выглянув в коридор.
Через минуту запыхавшийся слуга вбежал в комнату.
— Ну, пестельник, отфетшай мессеру, — грозно нахмурившись, проговорил граф.
— Что прикажете отвечать, ваша милость?
— Он еще спрашифайт! — возмущенно воздев руки, воскликнул граф. — Отфетшай, ти бил ф той комнате, — он указал на соседнюю комнату, где сейчас находился Ринальдо, — кокта мы попрафляли пофяску петному юноше?
— Был, ваша милость, а как же? Был.
— Што я токта тепе прикасыфал?
— Чтобы я не смел дотрагиваться до той бутылки на полке, а о той, что в шкафу…
— Палфан! — покраснев прервал его граф. — Я приказыфаль тепе запомнить, кте шифет лекарка, о которой кофориль мальшик! Приказыфаль или нет?
— Не приказывали, ваша милость.
— Што?
— То есть, может, приказывали, а может, не приказывали. Но я все равно запомнил. За церковью Сан Паолино, в тупичке…
В этот момент дверь в соседнюю комнату со стуком растворилась, и на пороге появился Ринальдо. Лицо его пылало, невидящий взгляд застыл, устремленный в одну точку, на боку по рубашке расползалось красное пятно.
— Mein Gott! Та он ф горячке! — воскликнул граф.
Уцепившись за притолоку двери, Ринальдо попытался сдвинуться с места и несомненно рухнул бы на пол, если бы рыцарь не подскочил к нему и не подхватил на руки, как ребенка.
— Посылай за лекаркой! — крикнул он, оглянувшись на графа. — Не мешкай!
— Слышаль? — свирепо вращая глазами, рявкнул немец, обращаясь к слуге. — Штопы миком у меня! И никому ни слофа, поняль?
— Понял, ваша милость, бегу! — трепеща от страха, ответил Оттон и опрометью бросился вон из комнаты.
Глава одиннадцатая
из которой читатель узнает, почему в домах Сальвестро Медичи и Алессандро Альбицци не ложились спать
Утро двадцать второго июня выдалось неожиданно холодным. С фьезоланских холмов задул пронзительный ветер, из-за горизонта высунулись черные горбы туч. Солнце еще не встало. На продрогших пустых улицах царило безмолвие. И все же город не спал. Он словно затаил дыхание в ожидании чего-то страшного и неотвратимого. За плотно закрытыми ставнями домов угадывалось какое-то движение. Там и сям на безлюдных улицах внезапно появлялись закутанные в плащ фигуры, торопливо и бесшумно, как тени, пробиравшиеся в одном направлении — к виа Мартелли. Оказавшись на этой улице, они убыстряли шаги и, оглядевшись по сторонам, исчезали за низкой боковой дверью дома Медичи.