Внутри его кипела совсем дневная жизнь. Проворно сновали важные, одетые в малиновое слуги, на кухне, стуча ножами, повара готовили ранний завтрак на много персон. В просторном Голубом зале на втором этаже возле пылающего камина стояли и сидели человек пятнадцать влиятельных и богатых пополанов, из тех, кто входил в комиссию Восьми войны, и тех, кто своими деньгами и красноречием поддерживал ее начинания в надежде на выгоду в будущем.
Здесь был и аптекарь Джованни Дини, и винодел Маттео Сольди, и Джованни ди Леоне, разбогатевший на торговле зерном, и Луиджи Альдобрандини, в чьем доме по ночам составляли петицию Медичи. У самого камина, поминутно сжимая в кулаке свою густую рыжую бороду, сидел сапожник Бенедетто Карлоне, о котором с такой обидой рассказывал грандам мессер Карло Строцци. Поодаль, в тени, облокотившись локтями о стол и прикрыв глаза, сидел Джованни, младший брат Сальвестро Медичи. Сам хозяин дома в неброском серо-голубом костюме и домашних туфлях на толстой войлочной подошве, как всегда сдержанный и доброжелательный, стоял против Джорджо Скали, тщательно одетого и причесанного, несмотря на ранний час. Он только что пришел и поэтому то и дело протягивал к огню озябшие руки.
Все молчали, обдумывая и мысленно оценивая значительность только что принесенных им новостей. Первая, касающаяся бегства из Флоренции многих грандов, и вторая, о ссоре мессера Панцано с Кастильонкьо и капитанами партии, были встречены собравшимися с откровенной радостью. Зато третья новость, принесенная Скали, повергла их в уныние. Она касалась событий, происшедших накануне во Дворце приоров, куда с рассветом собрались избранные накануне представители всех младших цехов, чтобы потребовать от правительства проведения в жизнь решений, принятых советами восемнадцатого числа. Много было криков, споров, взаимных упреков, но дело от этого не сдвинулось ни на йоту: приоры, большинство из которых принадлежало к Гвельфской партии, отказались признать законность решения советов. Обо всем этом Восемь войны знали еще вчера. Однако им еще не было известно, что сразу после ухода выборных младших цехов приоры приняли во дворце троих посланцев Кастильонкьо и о чем-то совещались с ними до поздней ночи. Это могло означать только одно: партия готовила ответный удар.
Первым нарушил молчание Сальвестро.
— Ну что ж, вчера партия показала нам свои когти, сегодня пустит в ход зубы, — сказал он. — Я ни минуты не сомневаюсь, что еще до полудня всех нас объявят гибеллинами, дома наши сроют, а нас самих вышлют из города или казнят.
— Клянусь мадонной, ты прав! — вскакивая с кресла, воскликнул Карлоне. — Сейчас они вполне могут все повернуть в свою пользу. Выходит, рано мы радовались.
— Надо было сразу добиваться, пока они еще в страхе были, — проговорил аптекарь. — Ведь что делалось — дома свои бросали… а теперь, конечно…
— Что было, то было, что об этом говорить, — вмешался Альдобрандини. — Сейчас надо думать, что делать дальше.
— Послушай, Сальвестро, — поднимая голову, сказал Джованни Медичи, — ты ведь, наверно, что-нибудь уж придумал. Скажи нам, что делать?
Сальвестро окинул собрание торжествующим взглядом и чуть заметно улыбнулся. Наконец-то настала та великая минута, о которой он мечтал все последние годы.
— Надо опередить их, — сказал он. — Мы должны лишить их имущества и денег, припрятанных ими по монастырям, должны изгнать их из города прежде, чем они соберутся сделать это с нами.
— Легко сказать — лишить имущества, изгнать из города! — усмехнувшись, заметил аптекарь Дини. — Нас горстка. Стоит нам напасть на первый дом, как нас тотчас передушат, как котят.
— Кто сказал, что мы будем нападать на чьи-то дома? — возразил Сальвестро. — Не мы, дорогой Джованни, а народ, весь цеховой люд.
— Народ? — презрительно скривив губы, проговорил молчавший до этого Маттео Сольди. — Твой народ, Сальвестро, так запуган партией, что годен только на то, чтобы ломать шапку перед любым грандом да кричать «слова».