— Какой? — ответила Аньола. — Да статный такой, красивый, глазищи большие, и волосы вьются. А попал он к нам в дом по милости своей матушки, арестантской прачки.
— Боже мой милостивый! — пробормотала Фьора.
В эту минуту голоса раздались совсем рядом, и кто-то громко постучал в дверь.
— Сидите тихо, — шепнула Фьора и, бесшумно встав с табурета, стала осторожно подниматься по скрипучим ступенькам на второй этаж.
Скоро беглецы услышали, как она отворяет ставни, и услышали ее голос.
— Святая Мария, что там такое? — зевая, проговорила она. — Кто так дубасит?
— Здоровы же вы спать! — отозвались с улицы. — Что не отворяете?
— Да кто это? — сердито спросила Фьора.
— Микеле.
— Какой еще Микеле?
— Микеле ди Ландо. Не узнала спросонок? Скажи Леончино, пусть выйдет.
— Нет его. Не ночует нынче.
— Где же его черти носят?
— Не знаю. Сказал, дело какое-то.
— Понятно, — помолчав, проговорил Микеле ди Ландо. — Ну ладно, спустись, дай нам напиться.
— Ты в уме? — возмущенно ответила Фьора. — Подумай, что скажет Леончино, когда узнает, что я среди ночи впустила в дом целую ораву мужиков? Постыдился бы говорить такое. Иди лучше спать, будет куролесить-то.
Ставни со стуком захлопнулись, и наверху наступила тишина.
— Послушай, Фьора! — крикнул Микеле ди Ландо.
Женщина не ответила. Люди за дверью потоптались немного, тихо о чем-то совещаясь, потом голоса их отдалились и умолкли.
— Ушли, — сказала Фьора, спускаясь с лестницы. — Слышала, девочка? — продолжала она, садясь в темноте на табурет у стола. — Это твое счастье, что муж нынче не ночует дома. Он бы тебя выдал, это как пить дать. Они с Микеле такие друзья — водой не разольешь.
— А вдруг он придет? — со страхом спросила Мария.
— Не придет, — ответила женщина. — Он сказал, только утром вернется. А чуть забрезжит, я, так и быть, сведу вас в надежное место. Тут недалеко.
Свет решили не зажигать. Утомленная волнением и переживаниями, Мария облокотилась на стол и задремала. Аньола о чем-то тихо шепталась с Коппо. Фьора неслышно подошла к окну, приоткрыла ставень и стала смотреть на улицу, поджидая первые проблески рассвета. Наконец на посветлевшем небе обозначились невидимые дотоле силуэты домов на противоположной стороне улицы. Фьора отошла от окна и ласково тронула девушку за плечо.
— Пора, — сказала она.
— Боже мой, я, кажется, заснула, — пробормотала Мария, испуганно вскакивая на ноги. — Вот уж не думала, что смогу уснуть после всего…
— И слава богу, что поспала, — улыбнувшись, сказала Фьора. — В твоем возрасте это главней всего.
На улице гулял пронизывающий северный ветер, злой трамонтано.
— Господи, как холодно! — прошептала Мария, дрожа всем телом.
Она прижалась к Аньоле, поплотнее запахнула на груди вонючий плащ слуги своего несостоявшегося жениха и, съежившись, не замечая ни дороги, ни даже направления, в котором они двигались, побежала вместе со служанкой вслед за Фьорой, быстро шагавшей впереди. Нельзя сказать, чтобы путь их был долгим, хотя Марии казалось, что они никогда не доберутся до места. Неожиданно Фьора свернула в какой-то узкий проход, мостовая кончилась, под ногами у беглецов зашуршала влажная от росы трава. Фьора прошла немного по тропинке и остановилась у знакомого уже читателю домика в тупичке за церковью Сан Паолино.
— Тут вас искать не станут, — сказала она, негромко постучав в дверь. — Микеле сюда и носа не сунет.
Она снова постучала, погромче. Ответа не было.
— Вот те раз! — растерянно пробормотала Фьора. — И ключа на месте нет, — продолжала она, пошарив рукой под ступенькой крыльца.
— Может, спят, не слышат? — проговорил Коппо.
В этот момент от налетевшего вдруг ветра дверь скрипнула и приоткрылась.
— Так ведь не заперто! — воскликнул садовник.
— Господи помилуй! — прошептала Фьора. — Что же они так? Или беда какая случилась?..
— Надо узнать, — сказал Коппо и, отворив дверь, первым вошел в дом.
Женщины, замирая от страха, столпились у порога.
В комнате, слабо освещенной отблеском тлеющих углей в очаге, не было ни души. Над угольями чуть слышно булькал котелок, распространяя вокруг горький запах каких-то трав. Где-то, может быть даже снаружи, тихо скрипел сверчок. Неожиданно к этому жалобному, однообразному скрипу присоединилось неясное бормотание, исходившее из кучи тряпья, сваленной у очага. Куча зашевелилась и обернулась сгорбленной старухой. Кряхтя, охая и недовольно бормоча себе под нос, старуха поднялась с низкой скамеечки, на которой сидела, и, не обращая внимания на пришельцев, стала помешивать длинной лучиной варево, кипевшее в котелке.