Приоры, толпившиеся у окна, переглянулись. «Не ходите, друзья, Христом-богом заклинаю вас, не ходите!» — пролепетал винодел Спинелло.
Тем временем на площади произошла какая-то перемена. Плотная толпа цеховых ополченцев вдруг распалась на отдельные отряды, которые с криком «К домам! К домам!» покинули площадь, рассыпавшись по окрестным улицам. Судя по уверенности и слаженности их движений, они хорошо знали, куда и зачем идут. Не прошло и получаса, как в разных концах города над крышами поднялись зловещие черные султаны дыма.
Первыми запылали три дома Лапо ди Кастильонкьо. Восставшие ворвались в них одновременно, что свидетельствовало о заранее разработанном плане. Рассыпавшись по многочисленным комнатам, они хватали, тащили, ломали все, что только можно было унести и сломать. Утварь и посуда, деньги, драгоценности и украшения, оружие и съестные припасы, все, что наполняло эти богатейшие во Флоренции дома, было в мгновение ока разграблено или перепорчено. Однако главного, ради чего они перевернули все три дома от подвалов до чердаков, им так и не удалось найти. Глава партии, снискавший всеобщую ненависть, Лапо ди Кастильонкьо, исчез. Как ему удалось ускользнуть, где он нашел убежище, этого не знал никто, даже его ближайшие родственники. Подпалив все три дома, восставшие бросились к маленькому монастырю Ромити дельи Аньоли, где, как показали под страхом смерти родственники Лапо, семья держала главные свои богатства.
Между тем в разных концах города уже пылало десятка полтора домов, принадлежавших грандам. К полудню лишь почерневшие стены остались от лоджии и дома Бенги Буондельмонти, догорали дома Адимари, занялся дворец Пацци, вовсю шли грабежи и царил полнейший разгром в домах Каниджани, Николайо Альбицци, Содерини, в монастыре Санта Мария Новелла.
Поджоги и грабежи были в самом разгаре, когда в доме Сальвестро Медичи случился небольшой переполох. Не спеша позавтракав, хозяин дома удалился к себе в студио и едва опустился в кресло с намерением заняться письмами от своих тайных осведомителей, как вдруг дверь со стуком распахнулась, и на пороге появился красный, запыхавшийся сер Доменико Сальвестро «Что такое, пожар, что ли?» — недовольно воскликнул Сальвестро. «Хуже! — прерывающимся голосом ответил нотариус. — Чомпи, человек двадцать, собираются поджечь и разграбить дом Алессандро Альбицци». — «Кто позволил? — вскакивая, закричал Сальвестро. — Как они смели, голодранцы проклятые!.. Да полно, верно ли это?» — «Так же верно, как то, что я стою перед вами, — ответил сер Доменико. — Прибежал Микеле ди Ландо. Он своими ушами слышал, как они сговаривались». Сальвестро оперся руками о стол и на секунду задумался. «Этот Ландо еще здесь?» — спросил он. Нотариус утвердительно кивнул головой. «Приведи его сюда», — уже обычным своим, спокойным голосом приказал Сальвестро. Когда сер Доменико ввел Микеле ди Ландо в студио, Сальвестро сидел за столом и что-то быстро писал на листе желтой бумаги. «Подойди сюда, — не поднимая головы, сказал он. — Знаешь зачинщиков?» — «Знаю», — ответил Микеле. «Хорошо. Слушай и запомни, что я тебе скажу, — продолжая писать, проговорил Сальвестро. — Возьмешь мою записку — и бегом к Дворцу приоров. Во дворец тебя, конечно, не впустят. Сошлись на меня, вызови капитана дворцовой стражи, отдай ему эту записку и попроси не мешкая позвать сера Нуто, барджелло. Сообщи ему имена зачинщиков и тотчас возвращайся сюда. Ты все понял?» — «Все», — ответил Микеле и, сунув за пазуху запечатанное красной восковой печатью послание Сальвестро, вышел из комнаты.
Через два дня волнения улеглись. В четверг двадцать четвертого июня утреннее солнце, выглянувшее из-за холмов, осветило закутавшийся в сиреневую дымку мирно спящий город, тихие, безлюдные улицы, какими они всегда бывали в такой ранний час, шустрые стайки воробьев и ворчливых голубей, выклевывавших овес из конского навоза, еще не убранного подметальщиками. Все вокруг дышало таким покоем, что, казалось, не было вовсе да и не могло быть никакого восстания, и не было криков и звона оружия, не было слез отчаяния и злобы, не было грохота выламываемых дверей и рушащихся балок. Можно было подумать, что в этом утреннем городе никогда не было и не могло быть ничего подобного, если бы не кислый запах гари, упорно державшийся между домами, и не зловещее сооружение, нелепо торчавшее на площади перед церковью Санта Кроче. То была грубо сколоченная и выкрашенная черной краской виселица. Под перекладиной тесно, почти касаясь друг друга, висели, покачиваясь на ветру, шесть трупов, одетых в лохмотья. Пятеро повешенных были чесальщиками из мастерской синьора Алессандро Альбицци, теми самыми, чьи имена назвал серу Нуто Микеле ди Ландо. Шестым был мальчик, схваченный барджелло возле Дворца приоров. Не выдержав пытки на дыбе, он признался во всем, в чем его обвиняли его истязатели, и разделил судьбу столь же безвинно осужденных чомпи.