Пока в городе жгли и грабили дома грандов, в палаццо Кане Эрмеллина и Паучиха боролись с лихорадкой, сжигавшей Ринальдо. Оттон нашел-таки Эрмеллину и привел ее вместе с братом, который не согласился отпустить девушку одну с незнакомым человеком. На следующее утро ей на подмогу пришла Паучиха, да не одна, а в сопровождении троих беглецов из дома синьора Алессандро. Мессер Панцано, увидев Вдруг на пороге улыбающуюся, счастливую Марию, чуть не сошел с ума от радости. К вечеру палаццо Кане принимал новых гостей. Узнав от Сына Толстяка о несчастье, постигшем Ринальдо, пришли навестить больного его друзья чомпи. С тех пор не проходило дня, чтобы в тихий дом в Собачьем переулке не заглянул Симончино или Лука ди Мелано, Марко Гаи или Тамбо, не говоря уже о Сыне Толстяка, который скоро стал там своим человеком…
— Мошешь мне поферить, мой мальшик, — говорил граф, в очередной раз прикладываясь к бутылке, — с тех пор как тепя принесли ф этот комнат, весь том софершенно перефернулся.
— Как это — дом перевернулся? — спросил Ринальдо.
— Сталь софсем друкой. Был тихий, пустой, кроме нас с Оттоном та мышков, по нему бротили только прифитения. Клянусь моей шапкой! Я сам, сфоими гласами фител по крайней мере тфа! А теперь, што ни тень — полно лютей! И фсе тфои приятели! Раскофаривают, спорят, софетуются. Петные прифитения, наферно, упешаль ф трукой том! Ха-ха-ха! А мне нрафится, клянусь эфесом. Та и Лука… я хотель гофорить, мессер Панцано уж на што тфорянин то моска костей, и тот с утофольстфием ситит с ними целыми фетшерами.
— Вот уж не думал, что вам так приглянутся мои голодранцы, — усмехнувшись, проговорил Ринальдо.
— Не нато так гофорить о трусьях, пусть таше ф шутку, — заметил граф без улыбки. — Та, они петны, но расфе в том есть их фина? Они песпрафны, фсе рафно как бротячие сопаки, но расфе этто спрафедлифо? Расфе они не флорентийцы? Расфе они не рапотают на коммуну самый трутный и грясный рапота? Но глафное не ф эттом. Они шифут как сопаки, но остафаются топрыми христианами! Фот што я заметили.
— Поверьте, граф, — проговорил Ринальдо, — я очень рад, что сословная гордость не помешала ни вам, ни мессеру Панцано разглядеть в этих чесальщиках хороших людей. Но о чем же они тут спорят?
— О, мой мальшик, этто польшая тайна! — воскликнул немец. — Они хотят стелать фосстаний, допиться хорошей шизни. И, клянусь, они прафы. Тафно пора! Мессер Панцано тоше на их стороне…
Когда цеховые люди взялись за оружие и начали жечь и грабить дома грандов, многие чомпи не пожелали упустить своего, присоединились к восставшим и принялись жечь и грабить вместе с ними, а иногда и без них, выбирая жертвы по своему разумению. Признанные вожаки чомпи, люди, снискавшие себе в своем кругу всеобщее уважение, хорошо знали, что, примкнув к восстанию ремесленников, которым сказали: «Все, что захватите, — ваше», даже самые честные их товарищи не удержатся ни от грабежей, ни от насилия. Как быть в таком положении? Стать во главе своих людей без всякой надежды удержать их от грабежей или отойти в сторонку — творите, мол, что хотите, не наше дело? Утром на второй день восстания, когда среди шумных, возбужденных толп народа уже замелькали молчаливые фигуры, нагруженные награбленным добром, в палаццо Кане собрались чомпи, признанные вожаками. Здесь был и Симончино, по прозвищу Конура, посланный бедняками, жившими у ворот Сан Пьеро Гаттолино, и Паголо дель Бодда из Сан Фриано, от Сан Лоренцо пришел Камбио ди Бартоли, за свой рост прозванный Великаном, были здесь и Тамбо, и Сын Толстяка, и Марко ди сер Сальви Гаи, пришел также часовщик Никколо дельи Ориуоли и еще несколько не менее уважаемых людей. Спорили до хрипоты, но так ничего и не решили. Наконец кому-то пришла мысль спросить мнение учителя. Он человек ученый и не раз давал хорошие советы. Ближе всех с ним был Сын Толстяка. Его и решили послать вместе со спокойным, рассудительным Тамбо.
Гваспарре дель Рикко был не в духе, больше того — он просто кипел от возмущения. Однако ни Тамбо, ни тем более Сына Толстяка это нисколько не удивило. Право, сейчас было бы куда удивительнее застать его в благодушном настроении. «А! Так вам тоже захотелось! — закричал он, с трудом дослушав сбивчивую речь молодых чомпи. — Ну что ж, ступайте! Приумножьте толпу глупцов, которые сейчас орут от восторга, радуясь, что могут безнаказанно творить суд и расправу над теми, перед кем вчера трепетали, и не ведая о том, что завтра наступит тяжкое похмелье. Думаете, это ради вас заваруха? Нет, голубчики. Это богатые друг с дружкой счеты сводят, а вы тут ни при чем. Ни вы, ни цеховые, которые сейчас бегают по улицам и жгут дома. Ничего они не получат, не будет им никаких „Установлений“, и богаче они не станут, сколько бы ни награбили. Хотите знать, ради кого старается сейчас тощий народ? Ради жирных, которые не хотят делить власть с грандами, с партией. О, Сальвестро хитро придумал! Мастер чужими руками каштаны из огня таскать. Чего хотят младшие цехи? Сравняться со старшими и в богатстве и во власти. Вот он, Сальвестро, и посулил им новые „Установления“, будто бы нарочно для них составленные. Но ведь не даром посулил, не просто так, а за то, чтобы они разорили грандов, обезглавили партию. И грабежи благословил, потому что это ему выгодно, ему и всем жирным. Ведь чем беднее станут гранды, тем легче с ними сладить. Когда же все уляжется, когда тощий народ разойдется по домам, они вместо изгнанных грандов изберут своих людей и в советы и в приорат и станут полновластными хозяевами в коммуне. И можете бросить в меня камень, если после этого Сальвестро вспомнит о своих обещаниях».