— Просто голова кругом идет! — пробормотал Ринальдо, когда граф Аверардо вкратце рассказал ему то, что знал об июньских событиях.
— О, мой мальшик, я еще не гофориль тепе самого неопыкнофенного! — воскликнул немец. — На трукой день после того, как началась этта зафаруха, тфои трусья, Тампо, Конура, Сын Толстяка, сгофорились с цеховыми захватить тюрьму Стинке и выпустить на фолю фсех арестантов. Сам мессер Панцано, как узнал, отоприл: плагое тело. Я, гофорит, сам фас пофету! А потом… Фот черт! — внезапно вскричал он, встряхнув флягу и обнаружив, что она пуста. — То чего ше маленькие телают путильки!.. Оттон! Оттон!
Пока граф препирался со слугой, который, ссылаясь на строжайший приказ Эрмеллины, никак не соглашался заменить опустевшую флягу на новую, Ринально, обессиленный, откинулся на подушку, пытаясь разобраться в обрушившейся на него лавине новостей.
Итак, порядок, существовавший в коммуне все время, сколько он себя помнил, в один день рухнул и рассыпался, как замок из песка. Гвельфская партия, эта всесильная уния знатнейшего рыцарства Флоренции, подобно Самсону, за одну ночь лишилась всей своей мощи. Слывшие храбрейшими рыцари, словно зайцы, разбежались кто куда перед толпой почти безоружных ремесленников. Что принесут городу эти перемены? Куда, к какому берегу прибьют необузданные волны народного волнения его самого, ничтожную песчинку в безбрежном людском океане?
Два месяца назад, покидая беспокойный Париж, он вполне основательно рассчитывал занять во Флоренции какую-нибудь прибыльную и достаточно заметную должность, жениться на приличной девушке из хорошей семьи, обзавестись своим домом. И вот он на родине. И что же? Первая же должность, которой удостоила его коммуна, вместо награды принесла ему ножевую рану, едва не оказавшуюся смертельной. Его друзьями стали нищие оборванцы чесальщики, отверженные, бесправные, всеми презираемые чомпи. Место девицы из хорошей семьи заняла Эрмеллина, сестра нищего чесальщика, ученица невежественной знахарки. Его пристанищем стала жесткая постель авантюриста-немца, живущего на подачки мессера Панцано, поскольку, война кончилась и некого стало грабить. Единственный из его друзей, добившийся определенного положения в городе, мессер Панцано, сам выволок себя из числа добропорядочных горожан, став во главе городских низов и занявшись абсолютно незаконными деяниями вроде освобождения заключенных тюрьмы Стинке.
А сам он, образованный нотариус, сам он разве лучше? Разве не находится он в стане тех, кто едва не спалил дом его дяди? Разве он, законник, осуждает беззаконие? Что же осталось от его мечты? Увы, ничего. За те два месяца, что он прожил на родине, все перевернулось вверх тормашками и в городе и в нем самом. И что самое удивительное — все это ему нравилось. Ему нравилась эта убогая, кое-как обставленная комната, нравилось прохладное кисловатое питье, приготовленное руками Эрмеллины, он радовался, что Мария сбежала от дяди и соединится с любимым человеком, ему была интересна и совсем не в тягость полупьяная болтовня немца, который на своем чудовищном итальянском языке живописал перипетии штурма подземной тюрьмы Стинке толпой ремесленников и чомпи, превозносил храбрость и находчивость мессера Панцано и с трогательным сочувствием описывал несчастных узников. С особым же воодушевлением, возможно, оттого, что Оттон принес ему наконец желанную флягу, он принялся рассказывать о встрече мессера Панцано с теперь уже бывшим главой Гвельфской партии Лапо ди Кастильонкьо.
Дождавшись, когда последнего узника вывели из подземелий Стинке, мессер Панцано отыскал в толпе Симончино, Тамбо и Сына Толстяка и предложил расходиться по домам.
Обогнув полукруглую стену Колизея, друзья очень скоро вышли на площадь Санта Кроче, неподалеку от фонтана, около которого две женщины, опасливо оглядываясь, набирали воду. За фонтаном торчали две толстые тумбы почти в человеческий рост высотой и тянулись врытые в землю низкие коновязи. Четырехугольник площади, окруженный древними домами, замыкала сложенная из желтоватого фьезоланского камня францисканская церковь Санта Кроче — последнее творение Арнольфо ди Камбио. Голый, без каких-либо украшений фасад церкви напоминал о суровой простоте дантовских времен.
У церкви мессер Панцано задержался, чтобы раздать милостыню нищим, обсевшим ступени паперти перед главным входом. Когда он опускал монетку в последнюю жадно протянутую к нему руку, из боковых дверей вышел высокий монах-францисканец в капюшоне, низко опущенном на глаза. Быстро оглядевшись по сторонам, монах сошел со ступеней и направился в сторону улицы Художников. Что-то в его манере поворачивать голову, немного сутулиться, в гусиной походке показалось рыцарю удивительно знакомым, и ему захотелось проверить свою догадку. Будучи человеком решительным, привыкшим действовать не раздумывая, он сделал своим спутникам знак подождать его и бросился догонять монаха. Услышав за собой погоню, тот, не оглядываясь, ускорил шаг, потом почти побежал. Однако, как он ни старался, его старым ногам не под силу было тягаться в выносливости с молодыми ногами рыцаря. На углу переулка дельи Гьечи мессер Панцано все же нагнал его.