— Брат, подожди, — сказал он, легонько тронув монаха за плечо.
Почувствовав прикосновение рыцаря, монах остановился, тяжко дыша широко открытым ртом, как пескарь, вытащенный из воды.
— Брат мой, — продолжал мессер Панцано, — удели мне немного времени, я хочу исповедоваться.
— Тут… не место… — задыхаясь, пробормотал монах.
— Плохо же ты, брат мой, блюдешь устав своего ордена, — сокрушенным голосом заметил рыцарь, заступая ему путь. — Разве не велит он вашей братии в любой час наставлять словом божьим погрязших во грехе мирян, особенно когда они хотят покаяться? Ты же бежишь от меня, как черт от ладана, и не хочешь даже выслушать!
С этими словами он заглянул под монашеский капюшон и увидел бледную испуганную физиономию бывшего главы Гвельфской партии мессера Лапо ди Кастильонкьо. На минуту глаза рыцарей встретились, и Кастильонкьо понял, что погиб. Достаточно мессеру Панцано произнести вслух его имя, и тотчас сбежится толпа рассвирепевшей черни. Уж с кем с кем, а с ним-то не станут церемониться. Его просто разорвут на куски.
Мессер Панцано взглянул на трясущиеся щеки переодетого рыцаря, на его округлившиеся глаза, в которых застыл ужас, и в душе его шевельнулась жалость к этому запыхавшемуся старику, уже поверженному судьбой в самую бездну отчаяния. Нет, он не выдаст рыцаря восставшим ремесленникам. Если монашеская одежда поможет Кастильонкьо невредимым выбраться за городские стены, пусть так и будет. Но посмеяться-то напоследок он может?
— Видишь ли, брат мой, — насмешливо проговорил мессер Панцано, скорчив постную мину, — я только хотел спросить у тебя, не согрешил ли я перед богом и людьми, когда, не спросив разрешения у закона, помог толпе освободить всех узников, заключенных по приказу партии в тюрьме Стинке? Но раз ты так торопишься, я не стану тебя задерживать. Ступай себе с богом, мессер монах.
И, не дожидаясь ответа Кастильонкьо, он повернулся и быстрым шагом направился назад, к церкви Санта Кроче, где его ждали друзья…
Слушая рассказы графа Аверардо, Ринальдо не переставал размышлять об удивительных событиях, происшедших за время его болезни, и о тех переменах, которые они внесут в его жизнь. Под конец и эти бесплодные мысли, и речь немца, после каждого стакана становившаяся все более невнятной, так утомили юношу, еще не окрепшего после болезни, что веки у него сами собой сомкнулись, и он уснул крепким сном выздоравливающего человека.
Его разбудил шепот и сдавленный смех. Он открыл глаза и сперва ничего не увидел, кроме отблеска свечи, заслоненной чьей-то спиной, однако немного погодя, окончательно проснувшись и привыкнув к полумраку, царившему в комнате, он разглядел в дальнем углу три женские фигуры. Спиной к нему, низко склонив голову и перетирая что-то в ступке, сидела Эрмеллина. За ней, у скамьи, освещенной свечой, стояла Мария, как показалось Ринальдо, очень похорошевшая, в богатом розовом платье. Третьей была Катарина. Присев на корточки, она колдовала над платьем Марии и оживленным шепотом рассказывала о чем-то, как видно, очень забавном. Но вот она выпрямилась, отступила на шаг, чтобы оценить свою работу, потом обняла Марию и звонко поцеловала ее в щеку.
— Красавица ты моя! — тихо воскликнула она. — Так я за тебя рада, так счастлива, сказать не могу!
Ринальдо стало не по себе. «Бог знает что! — подумал он. — Они же воображают, что я сплю».
Он попробовал приподняться и с радостным удивлением отметил, что это ему нисколько не трудно. Он не чувствовал ни слабости, ни боли. Он был здоров! Откинув одеяло, он сел и стал машинально шарить босыми ногами по полу, пытаясь нащупать туфли.
Эрмеллина первая услышала возню у себя за спиной. Она оглянулась, быстро поставила на стол ступку и не перешла, а как бы перепорхнула со своего стула к постели Ринальдо.
— Что ты, бог с тобой! Ложись скорей, тебе нельзя! — прошептала она, стараясь уложить юношу обратно под одеяло.
— Еще как можно! — смеясь, возразил Ринальдо. — Я совсем здоров. Право…