Сын Толстяка, по-прежнему не выпускавший из рук знамя чомпи, хотел было идти вместе с ними, но мессер Панцано остановил его.
— Постой, Мео, нам в другое место, — сказал он. — Надобно уничтожить все бумаги и долговые книги цеха Ланы. Народ не должен оставаться должником жирных. За мной, друзья, ко дворцу цеха Ланы!
— Погоди, мессер Панцано, — вмешался Лоренцо. — В Ронко мы ничего не говорили о дворце цеха Ланы. Это будет самоуправство.
— В Ронко мы не говорили и о знамени справедливости, — возразил рыцарь. — Но теперь оно в наших руках, и поэтому все, что мы делаем, законно. Сейчас, — добавил он, обращаясь к Лоренцо, — вы должны думать не столько о себе, сколько о своих детях…
— Мессер Панцано говорит дело, — сказал Тамбо.
— Ко дворцу Ланы! — воскликнул Сын Толстяка. — В конце концов, с нами ангел, — он указал на знамя, развернувшееся на ветру. — В одной руке у него крест, зато в другой — меч!
Лоренцо махнул рукой.
— Ладно, — проговорил он. — Не забудьте только, что рядом с дворцом Ланы стоит дом чужеземного чиновника. Уж этого-то кровопийцу жалеть нечего!
— Будь спокоен, не забудем! — крикнул Сын Толстяка и, став во главе отряда из прихода Сан Пьеро Маджоре, быстрым шагом повел его к улице Шерстяников.
— А нам, друзья, в Ольтрарно, — обращаясь к оставшимся на площади чомпи, громко проговорил Лоренцо. — К домам Ридольфи!
Весь день тысячные толпы чомпи ходили по городу и поджигали дома богачей. Вслед за Уголино с гневом бедноты пришлось познакомиться некогда всемогущему Николайо Альбицци — все три его дома были сожжены дотла. Лишь обгоревшие руины остались от роскошных палаццо Филиппо Корсини, Коппо дель Кане, Андреа Бальдези, от дворца крупнейшего банкира Симоне ди Риньери Перуцци, от богатых домов Андреа ди Сеньино, Риформаджони, Микеле ди сер Лотто… Голодные, босоногие оборванцы, никогда доселе и в руках не державшие золотых флоринов, самоцветных каменьев и бархатных одежд, с каким-то бесовским упоением, с безумным восторгом бросали в огонь деньги и драгоценности, богатую одежду и сукна, всевозможные яства, съестные припасы и серебро. Когда запылал палаццо Доменико Уголини, жена его, выскочившая второпях, чтобы не оказаться в огне, как безумная кинулась назад. Все ахнули и уже не чаяли увидеть ее живой, но она все же выбралась на волю, полуослепшая от дыма, с двумя ларцами в руках.
— Что тут у тебя? — спросил пожилой чомпо, руководивший уничтожением имущества богача шерстяника.
Женщина не ответила, только крепче прижала к себе свои сокровища.
— Отдай, нельзя, — сказал чомпо.
— Ишь ты, как вцепилась! Как же, жалко расставаться! Отдай, все равно ворованное впрок не пойдет! У нас награблено!.. — закричали со всех сторон.
— Смотри! — подскакивая к женщине и дергая себя за лохмотья, крикнул донельзя оборванный и худой как щепка чесальщик. — По чьей милости я такой?
— Отнять — и в огонь! — крикнули из толпы.
Несколько рук вырвали у женщины ларцы, на землю посыпались золотые флорины и драгоценные украшения.
— Изверги! Кретины! — исступленно закричала женщина. — Зачем жечь добро? Не даете мне, возьмите себе! Добро ведь, собаки!..
— Не надо нам чужого, — сказал пожилой чесальщик. — Мы не с тобой воюем — с богатством, с жадностью твоей и твоего мужа.
По его знаку с земли подобрали все до последней монетки, затолкали в ларцы и забросили их в окно, туда, где трещало и рвалось наружу рыжее пламя.
Хотя по всему городу, будто гигантские костры, пылали дома, конюшни и всякие другие постройки, принадлежащие богатым пополанам, пострадавших не было. Никто даже не обжегся.
Перед тем как запалить очередной дом, чомпи осматривали все его комнаты, следили, чтобы кто-нибудь случайно не остался в огне, помогали выводить больных и старых, сами выносили детей, выпускали лошадей, собак, обезьян и пташек, живших в клетках. Первая кровь пролилась у дома Сеньино, и это была кровь их товарища, который, воспользовавшись сумятицей, прихватил в кухне курицу и кусок солонины и попытался удрать со своей добычей через задние двери. Однако дом был окружен со всех сторон, похитителя тотчас увидели и остановили.
— Братцы! — испуганно моргая, заискивающе залепетал он. — Братцы! Ребята у меня… Трое… Второй день не жравши… Смилосердствуйтесь!..
— Ребята? — крикнули ему. — А у нас кто, щенята? Нашим, думаешь, манна с неба сыплется? Бросай, не позорься!
— На-ка вот! — делая неприличный жест, злобно крикнул чомпо и грязно выругался. — Мало, что ли, пожгли? Убудет от вас, что ли?