Красильщиков до поры до времени не трогали, поскольку в то время они представляли собой довольно замкнутую корпорацию, занимавшую особое и весьма важное положение во всем производстве знаменитых флорентийских сукон. Красильщик, даже самый небогатый, был фигурой заметной, хотя бы потому, что одно лишь оборудование красильной мастерской стоило не меньше восьмидесяти — ста флоринов. К тому же окраска сукна была делом чрезвычайно сложным, недоступным тем, кто не владел секретами этого тонкого ремесла, секретами, которые хранились в строжайшей тайне и передавались от отца к сыну. Недаром красильщикам не разрешалось переезжать в другой город, а тех, кто нарушал этот запрет, карали огромным штрафом в двести лир.
Скоро, однако, и Пьетро почувствовал тяжелую руку нового хозяина. Дела в красильной мастерской Пьетро шли все хуже. Наконец настал день, когда, израсходовав все свои сбережения, Пьетро вынужден был обратиться к синьору Алессандро за ссудой в счет будущих заказов, чтобы хотя бы расплатиться со своими подмастерьями. Денег Альбицци не дал, более того — через несколько дней Пьетро узнал, что к концу месяца должен отдать все долги. Первые дни он метался как угорелый в надежде как-нибудь наскрести нужную сумму, но скоро понял, что только попусту тратит время и унижается.
От тюрьмы Стинке, той самой, что давала сейчас кусок хлеба тетушке Камилле, Пьетро освободила черная смерть. Красильную мастерскую и все, что было в доме мало-мальски ценного, описали и передали цеху Ланы. Камилла с тринадцатилетним Микеле осталась без всяких средств к существованию. Вот тогда-то она и пошла в прачки. Богатые пополаны, отдававшие ей в стирку свое белье, были придирчивы, а платили гроши. Чтобы прокормить себя и ребенка, она работала днем и ночью. Микеле был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, как трудно приходится матери, поэтому он даже обрадовался, когда однажды после ранней обедни священник церкви Сан Пьеро Маджоре подозвал его и сообщил, что синьор Алессандро Альбицци, снисходя к просьбе его матери и к ее нужде, согласился взять его к себе в мастерскую учеником.
С самого детства родители внушали Микеле, что единственное, к чему следует и стоит стремиться, — это богатство. Из года в год он только и слышал: когда вырастешь, переймешь все секреты ремесла, наймешь еще работников, станешь богаче отца. И ему стало казаться, что он затем и родился, чтобы нанять еще работников и стать богачом, и что все люди только ради того и живут, чтобы приумножать богатство отцов.
Но вот наступил день, когда у него не стало отца, не стало предназначенной ему мастерской. Отца призвал к себе всевышний, мастерскую забрал в счет долга Алессандро Альбицци. Микеле стал нищим, однако в глубине души он продолжал испытывать к разорителю своего отца то же почтение, что и прежде, потому что тот был богат и мог позволить себе все, что хотел.
Первые год-полтора, числясь в мастерской учеником, на самом же деле он был просто мальчиком на побегушках. Через два года, когда мальчик присмотрелся к работе, ему дали в руки карду и сделали чесальщиком шерсти. Вместо двух-трех он стал приносить домой шесть, а то и восемь сольдов в неделю, и поначалу они с матерью вздохнули свободнее. Но проходили год за годом, жизнь дорожала, а заработок Микеле, да и не только его, а и вообще всех чесальщиков, становился все меньше. Факторы без всякого снисхождения урезали и без того скудное их жалованье, налагая штрафы за малейшую промашку. Не успел шерсть уложить после работы — двух сольдов в получку недосчитаешься; показалось фактору, что плохо сделал работу, — заставит переделать да еще вычтет два сольда штрафа.