Ринальдо вздохнул, огляделся по сторонам и пошел по еле видной тропке. Она привела его к Муньоне, к тому месту, где эта речушка, обмелевшая за лето и ставшая узеньким ручейком, образует небольшую заводь, оберегаемую от солнца кустами вереска, которые местные крестьяне зовут метелками. Тут было прохладнее, пахло землей и мокрой травой. Ринальдо лег на берегу, у самого края, подпер голову руками и стал смотреть на воду. Здесь, в заводи, она была гладкой, без морщинок и ряби, только в одном месте, где в нее попадала живая струя, между камнями образовался маленький водоворот. Соринки и щепочки, попадая в него, начинали крутиться, постепенно продвигаясь к середине, и чем ближе они оказывались к центру водоворота, тем стремительнее становилось их движение и тем теснее они сближались друг с другом.
«Вот так и мы», — подумал Ринальдо. Он теперь часто говорил «мы», думая о Симончино и Сыне Толстяка, о мессере Панцано и старом часовщике, о насмешнике Луке ди Мелано, рассудительном Лоренцо Камбини, чудаковатом графе Аверардо, и не только о них, о тех, кого знал в лицо и по именам, но и о многих незнакомых ему людях, рядом с ним кричавших на площади, голодавших, споривших до хрипоты на сходках. За эти два месяца, до отказа набитых событиями, страстью и борьбой, тысячи людей, до сих пор незнакомых, чужих друг другу, соединились в одно нерушимое братство, объединенные одной верой, одной ненавистью, одной судьбой. Глядя на своих друзей, Ринальдо иногда спрашивал себя, как же будет потом, когда все кончится, придет в спокойствие, когда они разойдутся и заживут каждый своей жизнью? И только теперь, потеряв двоих из них и поняв, что они значили для него, он обрел ответ, которого раньше не находил. Теперь он знал, что они уже никогда не смогут отделиться друг от друга стенами своих домов.
«Вот так и мы», — машинально повторил про себя Ринальдо. Вчера, пока они с Коппо добирались до хижины его родственницы, и сегодня, с той минуты, как он открыл глаза, в голове у него все время звучали какие-то мысли, словно обрывки разговоров, лезущих в уши, когда стоишь в уличной толпе, чужих, бессмысленных, ненужных тебе разговоров. Они проносились, эти мысли, и улетали, не задевая, не касаясь того единственного, ни на миг не исчезающего сознания, которое наполнило все его существо, как наполняет ночную комнату звенящая тишина: Тамбо и Марко Гаи остались во дворце, беззащитные, истекающие кровью, обреченные…
Ринальдо сжал голову руками, закрыл глаза и увидел Микеле ди Ландо, не прежнего — нового, разодетого, потолстевшего. И услышал его крик, тонкий, визгливый: «Вы требуете присяги? Вот вам моя присяга!» Все, что случилось дальше, было так неожиданно и произошло так быстро, что ни он сам, ни Тамбо, ни Марко не успели даже пошевелиться. Потом он увидел лицо Марко, удивленное и растерянное. Он смотрел на свою руку, она была в крови. В это время Тамбо как-то странно съежился и схватился за бок. По пальцам у него текли красные ручейки. Он упал на колено, кивнул на дверь. Возле нее никого не было. «Беги, расскажи, — хрипло прошептал он. — Расскажи». И тут Ринальдо понял, что важнее этого ничего нет. Он должен рассказать о том, что увидел, иначе никто никогда не узнает, что произошло. Ландо с ножом в руках отскочил, ожидая ответного удара. Ринальдо стоял слишком далеко и не успел ему помешать. Стража не остановила его, ей не приказывали никого задерживать. Он выскочил на улицу и побежал к Санта Марии Новелла. Он не помнил, как бежал, как добежал, что говорил. Он пришел в себя только после того, как услышал крик Сына Толстяка: «Ты с ума сошел!», и почувствовал, что тот трясет его за плечи. Ему долго не верили, потом стали о чем-то спорить. Он не знал, о чем, хотя сидел вместе со всеми и слушал. Потом ему сказали, что он должен бежать из города. Он не понял. «Тебя убьют, обязательно убьют! — кричали ему. — Ты же единственный свидетель!..» А ему было все равно. И все же по общему решению Коппо увел его из города к своей родственнице.
Перед ним, почти у самого его лица, из травы выбрался крошечный, с ноготь, лягушонок, влез на листочек и замер раскорякой, забыв подтянуть заднюю лапку и удивленно вылупив на Ринальдо свои немигающие выпуклые глазенки. Лягушонок был смешной, но Ринальдо не улыбнулся. Ему вспомнились слова мессере Панцано. «Тамбо знал, на что идет, — мрачно говорил он. — Он о многом догадывался и не в пример нам предвидел самое худшее. Теперь я понимаю, почему он с такой яростью настаивал, чтобы во дворец послали не меня с Симончино, как решили прежде, а его вместе с Марко, а вместо сера Аньоло Латини пошел бы Ринальдо. Латини с его одышкой не сумел бы убежать. Да, друзья мои, чтобы открыть глаза народу, они с Марко решили рискнуть своей жизнью. И если мы не хотим до могилы презирать себя, мы должны сделать все, что можем, и даже больше, чем можем, чтобы выручить их, нашего Марко и нашего Тамбо. Мы должны поднять весь народ, если надо, взять дворец, разнести его по камушку. Пусть завтрашний день станет последним днем предателя Ландо». Он помолчал, потом тихо пробормотал, словно про себя: «Но почему же он именно сегодня, не вчера, не на прошлой неделе, а именно сегодня решил идти в открытую? Как бы нам и на этот раз не оказаться такими же слепцами, какими мы были весь этот месяц…»