— Это всё слова. Организуйте мне очную ставку с этими людьми, пусть они при мне всё это повторят.
— Здесь я решаю, когда и что проводить. Хотите очную ставку, она будет, но не сегодня и не завтра. Мы сначала закрепим все их показания с выездом на место, а уж потом организуем вам очную ставку, если она понадобится для следствия. Кстати, Хромов задержал Вашу супругу, пока только на трое суток. Я не знаю, что у вас произошло с ним, но он настроен очень решительно. Ввиду того, что родная сестра Вашей жены сильно пьёт и ведёт аморальный образ жизни, шансы у неё на усыновление вашего ребёнка просто минимальны. Вы, наверное, понимаете, что свобода Вашей жены зависит только от Вас, Анатолий Фомич. Если Вам жену не жалко, то пожалейте хотя бы своего ребёнка.
Лобов выслушал меня молча. Только перекатывающиеся на скулах желваки говорили о том, что он явно волновался. Он снова начал мне рассказывать о своей трудовой деятельности, о своём меценатстве, но я остановил его и, вызвав конвой, отправил его в камеру.
Лобов шёл по коридору ИВС, внимательно вглядываясь в металлические двери камер. Где-то там, за одной из них, находятся его товарищи Пух и Гаранин, от показаний которых теперь зависела его личная жизнь и судьба его семьи. Информация о задержании его жены начальником городского отдела милиции не вызывала у Лобова особого сомнения. Он ещё с момента своего задержания предполагал, что Хромов обязательно воспользуется этой ситуацией, чтобы хотя бы этими действиями отомстить ему за ранее нанесённые обиды. Сейчас, вышагивая по длинному коридору ИВС, он старался вспомнить, какие же такие сильные обиды он нанёс Хромову, который, словно трус, решил свести счёты с его семьёй. О том, что Хромов мог догадаться о том, что наезды ребят на его любовницу Вершинину, организовал Лобов, было маловероятным. О них, кроме него, Гаранина, Пуха и Чёрного, больше никто не знал, и Хромов при всём своём желании узнать просто не мог сделать это чисто физически. Вдруг Лобова осенило, он понял, что Хромов догадался, что жалоба, поступившая в МВД на него, была инициирована Лобовым и больше никем другим.
Лобов остановился около металлической двери камеры. Контролёр открыл дверь и втолкнул его внутрь. В тусклом свете электрической лампы он увидел лежавшего на койке Хирурга. Лобов прошёл в камеру и сел на лавку.
— Слушай, Лобов, — произнёс Хирург. — Похоже, твоих пацанов час назад увезли в Елабугу на следственные действия. Беда у тебя, Лобов.
Лобов, изучающим взглядом посмотрел на Хирурга, словно увидел его впервые.
— Знаешь, Хирург, без твоих шуток сахар сладок, — сказал ему в ответ Лобов. — Ты бы мне лучше подсказал, как мне дальше жить.
— А я тебе не священник, и грехов я не отпускаю, — ответил Хирург. — Ты сам решай, как тебе жить дальше, чем грузиться, а чем нет. Не всегда молчание — золото. Я вот знал одного из «Тяп-Ляпа», он вообще не произнёс не одного слова во время допросов. И что ты думаешь — поставили к стене и намазали зелёнкой лоб. Глупо отрицать то, что за тебя уже всё рассказали твои подельники. Смысла в этом нет. Ты же знаешь, Лобов, где колхоз, там, брат, и разруха. Играть нужно со следователем, искать выгоду. Ты говоришь, а они взамен этому подгоняют жену с харчами. Думай, Лобов, думай.
Лобов попытался начать свой рассказ Хирургу, но тот остановил его рукой.
— Слушай, Лобов. Мне твои переживания не нужны. У тебя, сладенького, своя жизнь, у меня, сидельца, своя. Я давно не был на воле и мне непонятны все ваши заморочки. Я — вор, а не барыга, как ты. Сейчас ты пытаешься показаться всем, что ты крутой, что ты всё можешь. Нет, Лобов, это всё прошло, сейчас нужно тебе краситься, а если по-человечески, выбирать масть, по которой будешь жить дальше. Вором тебе не быть, вот мужиком ты можешь стать, если сбережёшь свою задницу от позора.
С лязгом открылась дверь камеры, и Хирурга вывели. Лобов остался один на один со своими мыслями.
Он лёг на койку и задумался. Только сейчас он стал понимать этого уже немолодого зека. Он был прав, предлагая ему задуматься о дальнейшей жизни. Рассматривая серый потолок камеры, Лобов, невольно вспомнил информацию Хирурга о его подельниках.
— Как же так, ведь все они неоднократно клялись ему в верности, и вдруг они поплыли? — подумал он про Пуха и Гаранина.
По всей вероятности, расстрел сотрудников милиции отрицательно повлиял на каждого из них, и теперь они наперегонки побежали сдавать друг друга милиции. Он повернулся лицом к стене и снова вернулся мыслями к разговору с Хирургом.
— Хирург прав — подумал он про себя. — Каждый спасает себя как может. Как он сказал, нельзя отрицать то, что уже известно милиции от подельников. Однако, судя по тому, что ему сообщил заместитель начальника управления уголовного розыска Абрамов, они знают достаточно много. Знают, где они достали форму, знают, что накануне акции, именно он передал им эти автоматы. Может, действительно, стоит вступить с ними в игру. Он им показания, а они свободу его жене? А почему бы не попробовать? Что он теряет в этом смысле? Да ничего. Пух и Гаранин в раскладе, чего тогда ждать? Нужно принимать эту игру, говорить за себя, за Пуха и Гаранина и ограничиться только теми событиями, в которых они принимали участие.
Он снова, уже в который раз, попытался припомнить все проведённые им акции, в которых бы не участвовал хотя бы кто-то из них. Однако ничего положительного он припомнить не мог. Он, как ни пытался, но не мог вспомнить ни одной подобной акции, где бы не присутствовали они.
Его тяжелые размышления прервал контролёр, который завёл в камеру Хирурга. Тот молча подошёл к своей койке и, свернув свой грязный матрас, направился обратно на выход из камеры. Остановившись у двери, Хирург обернулся и посмотрел на Лобова.
— Я не прощаюсь, Лобов. Думаю, что мы ещё увидимся с тобой в изоляторе, — сказал Хирург и вышел из камеры.
— Как так? — подумал Лобов. — Ведь он говорил, что его нагонят в изолятор через два дня, а ушёл раньше? Теперь даже поругаться не с кем.
Он присел на скамейку и тупо посмотрел на закрытую дверь.
— Вот так, наверное, и на расстрел выводят, тихо, буднично. Взял матрас и вышел, чтобы больше уже никогда не вернуться ни домой, ни в камеру.
От этой грустной мысли у Лобова защемило сердце.
— Ещё этого не хватало, — подумал он, — умрёшь здесь, в камере, как собака, и никто не узнает, где тебя закопают государственные власти.
Лобов лёг на пустующую койку и закрыл глаза.
Утром Лобов проснулся от криков контролёров. Крики были столь близкими, что он, вскочив с койки, бросился к двери, стараясь услышать шаги проходивших мимо двери людей.
Сначала, судя по команде, вывели Пуха, а затем, минут через двадцать, Гаранина. Когда мимо двери проводили Гаранина, Лобов, набрав полные лёгкие воздуха, закричал:
— Костя! Гаранин! Это я — Лобов! Держитесь, и тогда мы все выберемся из этой ямы.
В ответ на свой крик Лобов услышал лишь мат контролёров. Когда шаги в коридоре стихли, Лобов обессиленно прижался лбом к холодной металлической двери камеры. Вскоре по коридору протопало несколько ног, и снова наступила звенящая тишина.
Лобов поднялся с пола и направился к койке. Теперь он уже не сомневался в информации Хирурга, его ребята действительно сидели в ИВС МВД РТ.
В двери открылось небольшое окошко, прозванное арестантами кормушкой, в котором показалось уже знакомое лицо сержанта.
— Лобов, примите пищу, — сказал он и протянул ему миску с кашей, кружку с какой-то бурдой под названием чай и четвертинку чёрного жёсткого хлеба.
Лобов принял пищу и поставил всё на стол.
— Слушай, сержант, — обратился к нему Лобов. — Это куда вы ребят повезли?
— Каких ребят? Ах, этих, Пухова и Гаранина? Их Абрамов повёз в Елабугу на следственный эксперимент.
— А что, меня сегодня никто не будет допрашивать? — спросил он контролёра.
— Кому ты нужен, Лобов. Абрамов сказал, что ты смертник, и он больше не хочет тратить на тебя своё время, — произнёс сержант и с лязгом захлопнул кормушку.