— Что собираешься делать с Гавриловым? — поинтересовался он у меня.
— Бороться за его честное имя. Думаю, что до суда я смогу представить следствию неопровержимые доказательства его невиновности.
— Ну что, давай, — произнёс Костин. — Сам знаешь, официально я тебе разрешить это не могу, но и препятствовать не буду. Делай всё предельно корректно и грамотно, чтобы не занять место на нарах рядом со своим Гавриловым.
Я поблагодарил Костина за напутствие и поднялся со стула.
— Сам больше в Альметьевск не езди, направь туда своего толкового сотрудника, пусть пока там поработает, — произнёс Костин и сделал жест рукой, разрешая мне покинуть его кабинет.
Я взял со стола все свои документы и вышел.
Вечером я заехал в следственный изолятор. Несмотря на жёсткий запрет прокуратуры на свидания с Гавриловым, мне всё же удалось встретиться с ним в кабинете заместителя начальника изолятора Цветаева. Переговорив с Гавриловым и лишний раз убедившись в том, что он говорил мне правду, я вышел из кабинета и направился вдоль тюремного коридора.
— Виктор Николаевич, не желаешь повидаться со своим крестником? — спросил меня Цветаев. — Он вот в этой камере сидит. Он нам здесь все уши прожужжал, что убьёт тебя первого после того, как выйдет на волю.
— Тогда откройте камеру, я посмотрю, как он собирается меня убивать.
Цветаев подозвал контролёра и приказал тому открыть дверь камеры. Я вошёл и остановился у дверей. Заметив меня и Цветаева, арестованные стали медленно спускаться с коек.
— Кто дневальный? — строго спросил Цветаев. — Почему в камере бардак? В карцер захотел?
Дневальный, мужчина небольшого роста, в разодранной на груди майке и весь в наколках, моментально бросился наводить порядок в камере.
Лобова я признал не сразу. За это время он сильно похудел, лицо его потеряло румянец и стало каким-то серым, безжизненным.
— Ну что, Анатолий Фомич, — произнёс я. — Мне здесь говорят какие-то страсти, что ты хочешь убить меня, как только выйдешь на волю. Вот, давай убивай, чего ждать-то? Ты обвиняешь меня в том, что я тебя обманул, так вот скажи, пусть твои сокамерники тоже знают, в чём я тебя обманул?
Лобов окинул взглядом сокамерников и произнёс, рассчитывая, по всей вероятности, на какую-то эффектность:
— Вы меня склонили к сдаче оружия и тем самым сделали меня лидером преступной группировки. В результате этого мне сейчас корячится громадный срок.
— Я думал, что ты, Лобов, умнее будешь, — произнёс я. — В чём я тебя обманул, в том, что склонил тебя к добровольной сдаче оружия, а как бы ты поступил на моём месте? Это, брат, моя работа, и за эту работу мне платит государство деньги. Убивать ты нормально не научился, держать язык за зубами тоже не смог. Здесь люди не знают, но я могу сказать им честно, как ты трещал у меня в кабинете, сдавая мне свои связи и своих друзей. А теперь ты меня называешь почему-то обманщиком. Может, стоит тебе напомнить, как я возил тебя домой, как ты там жрал борщи и шашлыки, а в это время твои пацаны сдавали мне оружие? Скажи, я обманул тебя и привлёк кого-то из этих ребят к уголовной ответственности? Нет, все они, ты знаешь, на воле. Это ты учил их молчать и не сотрудничать с милицией, так скажи им всем, почему я вдруг оказался среди твоих друзей? Всё просто, тебе очень захотелось жить, вкусно жрать от пуза. Тебя не судьба друзей беспокоила, а своё личное благополучие, и ты меня ещё называешь нечестным человеком. Побойся Бога, Лобов.
Все посмотрели на Лобова, отчего он покраснел и отвернулся.
— Так что, Лобов, не верю я твоим словам, это ты просто блатуешь в хате, хочешь поднять свой авторитет. Давай, лай и дальше. Собака лает, караван идёт. До свидания, Лобов.
Мы вышли из камеры и направились дальше по этим бесконечным коридорам, пока не вышли на улицу. Выйдя на улицу, я оглянулся на тяжёлые металлические ворота, которые отделяли одну жизнь от другой.
Лобов проснулся среди ночи, майка и рубашка были мокрыми от пота. Он снова видел уже полузабытый им сон, в котором он бежит по дорожке и вдруг упирается в невидимую преграду. Снова, как и в прошлый раз, он пытается обойти эту невидимую преграду, но никак не может это сделать. Куда бы он ни шёл, везде была одна и та же преграда. За этой незримой стеной стояла его жена Валентина, которая держала на руках маленького ребёнка.
Встав с койки, он подошёл к столу и, налив в эмалированную кружку немного воды, с жадностью осушил её. Стараясь не разбудить своих сокамерников, он сел на лавку и закурил сигарету. Он сделал глубокую затяжку и выпустил тонкую струйку дыма в потолок. Тишина в камере и размеренные шаги контролёра за дверью камеры лишний раз подтверждали реальность происходящих с ним событий.
— Да, бабуля, зря я тогда не придал большого значения твоим словам. Сон действительно оказался пророческим. Вот она, свобода, за стеной камеры, но чтобы снова её ощутить, нужны годы. Кто я теперь? Некоронованный король Елабуги, зека и не более. У меня было всё — деньги, завод, женщины, семья, а теперь это всё в прошлом. Как она мне сказала? Ты вернёшься домой без денег и славы. Тебе придётся всё начинать сначала. Всё, что ты имел, всё превратится в прах.
Ему до слёз стало жалко себя, он затянулся дымом так, что у него перехватило дыхание. Приступ кашля заставил его прикрыть ладонью рот и сделать ещё пару глотков воды.
— Фомич, ты что не кимаришь? Ты чего гонишь? Смотри, крыша совсем съедет, — произнёс сосед по койке. — Меня попросил за тобой присмотреть Хирург, у него большие виды на тебя.
— Что ему нужно от меня? — спросил полушепотом Лобов.
— Ну, наверное, не любви, — произнёс сосед. — Это ты его сам спросишь при встрече.
— При какой встрече? Я за решёткой, а ты о встрече.
— Тихо, Фомич, не суетись, когда это не нужно. Для Хирурга здесь нет решёток и дверей. У него всё в руках, в этом изоляторе везде его люди.
Лобов встал из-за стола и лёг на свою койку.
— Не спи, Фомич, он скоро придёт. Хочет с тобой что-то перетереть, — сказал сосед и повернулся на другой бок.
Фомич лежал на койке, боясь закрыть глаза. Он услышал, как стал посапывать его сосед по койке, темнота в камере становилась всё гуще и гуще. Луна, освещавшая камеру, стала исчезать за стенкой. Глаза Фомича стали закрываться, а тело вновь приобрело невесомость. Сон сморил его, и он заснул.
Разбудило его лёгкое прикосновение руки. Лобов вздрогнул и открыл глаза. Перед ним стоял контролёр.
— Тихо, — произнёс он. — Вставай и выходи из камеры.
Лобов осторожно сполз с койки и, обходя валявшуюся на полу обувь, вышел из камеры. Вслед за ним, осторожно ступая, вышел контролёр.
— Пошли, — произнёс контролёр и повёл Лобова по длинному коридору.
— Стой! — последовала команда.
Лобов остановился у дверей камеры. Контролёр открыл дверь и втолкнул его в камеру. В камере было темно, и Лобов не сразу увидел сидевшего на койке Хирурга.
— Ну, как жизнь, сладенький? — услышал он знакомый голос Хирурга. — Ты ещё помнишь меня?
— Да, — коротко ответил Лобов.
— Это хорошо, что ты не страдаешь провалами памяти, — произнёс Хирург. — Так вот, слушай, что я тебе скажу. Ты должен передать акции Менделеевского химкомбината человеку, которого я тебе назову чуть попозже. Насколько я тебя знаю, у тебя есть ещё несколько квартир в Менделеевске. Их тоже придётся передать нашим людям, как и рынок в Елабуге. Тебе хватит колбасного цеха и пекарни.
— Хирург, ты меня просто раздеваешь. Скажи, а на что будет жить моя семья? — произнёс Лобов. — У меня маленький ребёнок, мне бы хотелось, чтобы у него был гарантированный кусок хлеба.
— Я заметил, что ты, Лобов, не отличаешься сообразительностью. Ты же сам это всё отобрал у людей, так почему ты сейчас цепляешься за всё это, словно заработал непосильным трудом? Главное сейчас в твоей жизни — это вовремя поделиться своим добром с товарищем.