Карро впечатлительным никогда не был. Оттого он, хмыкнув, побрёл с верхней палубы вниз — подальше от опостылевшего океана, гнусных рож и бряцания золотых украшений.
Пригнувшись, он еле втиснулся в деревянный люк, съезжая по ступенькам, и с шумным «БУХ» оказался внизу, где сразу же принялся за работу.
Так день пролетал быстрее.
За одним днём шёл другой, третий, пятый, приближая миг, когда судно достигнет места назначения.
Само их плавание длилось уже две или три недели. Точный срок Карро назвать не смог бы даже при желании — сбился со счёта он на дне седьмом-восьмом, после жалея, что не взялся делать засечки на дереве или коже ремня, на котором обычно держался за спиной двуручный меч. Сейчас оружие покоилось в общей каюте, под гамаком. Карро то и дело невольно водил лопатками — отсутствие постоянного веса казалось непривычным и неудобным.
Но в такие дни, как этот — когда Басхим вставал с какой-то третьей ноги, или облачался не в тот халат, или на утро получал недостойный его положения завтрак, Карро был благодарен всем духам, что меч смиренно отлёживался там, где его оставили в первый день плавания. Ведь будь он под рукой, этот рогатый выскочка не досчитался бы головы. А после такого — Карро был в этом убеждён — его самого скинули бы за борт. Чего ему, учитывая неумение плавать, крайне не хотелось.
Впрочем, если пораскинуть мозгами, то произойти это могло бы куда раньше неправильных ног и халатов. Ещё в первый день, когда Басхим спросил его о происхождении, а Карро сказал, что родом из Кхар'Вортая. Но старпом в ответ только покрутил пальцем у виска, пропустив сухие звуки своего иноземного языка меж зубов, и посмотрев так, будто Карро был чем-то коричневым, зловонным и прилипшим к тапку, удалился.
Тогда Карро сдержался, хоть для этого и потребовалось немало внутренних сил.
Но он, не имея иных вариантов, принимал правила этой непростой игры. И молчал, переваривая всё внутри.
При этом, впрочем, не лишая себя радости вообразить перед сном, как он хватает руками башку этого старпома и сдавливает пальцами. Крошит череп, словно орех. Выжимает глаза и слышит, как назойливый голос Басхима навсегда обрывается, исчезая из этого мира вместе с жалким последним вздохом.
Но нужно быть мудрее. Так ему говорили. Она говорила.
А он слушал.
И потому каравелла всё плыла и плыла, ведомая лишь морскими силами.
Кудрявые волны ласкали борт корабля. Парус качался и шуршал от ветра. Под натиском крутого разворота скрипела бечёвка. Рогатые что-то громко выясняли.
Иногда Карро казалось, что он в плетёной корзине со змеями. Той самой, у которой обычно сидит худосочный нагой мужчина, завораживая своих питомцев музыкой. Но из музыки здесь было разве что пьяное пение втихомолку: когда Басхим отходил ко сну, раз в несколько дней моряки собирались в углу, чтобы нарушить с добрый десяток правил и сыграть партейку-другую, раскурить дурман и выпить больше положенного.
На строгие правила самому Карро было откровенно наплевать. Они не были главной причиной его раздражения.
Он в целом ненавидел и море, и корабль, и отсутствие твёрдой земли на горизонте. Ненавидел местную жару, влажность и то количество рыбы, которым их кормили. И, о духи, Карро бы многое отдал за то, чтобы как следует помахать мечом, убить парочку-другую достойных противников, а после — отведать сочную вырезку из молодого бизона.
Он то и дело предавался мечтам о мясе, воссоздавая в мыслях его запах и текстуру, меж тем бездумно копаясь мозолистыми пальцами в копчёной рыбе, которую им выдавали ближе к вечеру. Вместе с ней полагалось две жалкие картофелины. Карро, который был вдвое выше всех местных рогатых, смотрелся с этой порцией еды комично. Как будто кто-то всучил орлу прикормку для канарейки.
Карро этим вечером решил остаться внизу, в тусклой каморке. И, пребывая в фантазиях о степной охоте, не сразу заметил, что к нему присоединились. Сначала на деревянный столик опустилась чарка с вином. Следом — деревянная миска с рыбой и гарниром. Картофелины было три.
Карро нахмурился.
К нему подсел Натаниэль: один из тех немногих на этом судне, кто тоже владел общей речью.
И если бы только ею — на рогатом и языке кхаров он тараторил так быстро, что Карро порой и сам путался в родных словах, ревностно цокая. Речь у этого полудурка лилась как река, которой не помешала бы плотина. А его интонации — юркие, словно мышки — прыгали так резво, что Карро не всегда успевал понять сказанное.
Пижонистого вида полукровка тем временем ловко перескочил через стул. Приземлившись, он тут же закинул ногу на ногу, заправил кудрявую прядь рыжих волос за ухо и, тепло улыбнувшись, пожелал Карро доброго дня. Небольшая острота ушей и яркие бирюзовые глаза выдавали в нём альда, пусть и потерявшего большую часть своей потомственной крови в связях с людьми. Что для альдов было дело таким же обыкновенным, как для кхара — пренебрежительное отношение к любой физической близости с человеком.