Мужчина вновь опустил шляпу, прикрывая ею свою проплешину и, насвистывая, погнал повозку. Будто опомнившись, он обернулся вполоборота и прокричал, хотя отъехать успел всего на пару метров.
— Свет с вами! И с леди Мэри, и с леди Гуэн!
Когда он исчез из поля слышимости, эта самая леди Гуэн лишь цокнула.
— Он не должен к тебе так фривольно обращаться. Всё же нужно держать дистанцию. Ты никогда не знаешь, что у него может быть на уме. К тому же, твой будущий муж такое поведение явно не оценит.
— Это всё север в твоей крови, — тоном знатока сообщила Мэри. — Поэтому ты такая вредная.
Мэри ущипнула Гуэн за бок, и та совсем не по-девичьи хрюкнула, стараясь извернуться.
— Ты совсем как дитя малое! — пожаловалась старшая, но, вопреки своим словам, получив свободу от чужой руки, ответила таким же щипком.
Перебранку они продолжали до самого подножья холма, пока кусты азалии, разросшиеся до невиданных размеров, не ознаменовали проход в город.
Городом это место именовалось лишь формально. Особенно если сравнивать с масштабами и многолюдностью столиц Первого и других герцогств.
Девятое же включало в себя лишь этот остров и небольшую полосу моря вокруг. Обойти его весь можно было за пару дней. Да и отличался он разве что тем, что живописная песчаная коса, как обод, огибала его по всей длине, отчего швартоваться и отплывать тут, если верить морякам, было сущим наказанием.
Но в остальном, с прекрасным климатом, источниками пресной воды, богатый на урожай винограда, оливок и мушмулы, пусть и небольшой, остров был способен всем себя обеспечивать. В хозяйстве почти каждого дома был барашек или два. По холму тут и там горделиво скакали козы. А правящая семья Де Грэйсвинд, пусть и жила скромно, совершенно ни в чём не нуждалась.
Из-за сильных и непредвиденных течений рыбный промысел был сложен, но даже так находились достойные моряки. Так что если кто-то в городе играл свадьбу — отмечали её с размахом, и стол ломился от еды на любой вкус. Даже самый отпетый гурман не смог бы остаться равнодушен к тому, как местные жители тушили барашка на слабом костре, посыпая душицей, морской солью и добавляя веточку тимьяна, когда мясо становилось полностью готово.
Храм тут, в отличие от многих прочих мест, о которых Мэри доводилось читать и слышать, стоял на окраине — омываемый при сильных приливах волнами. Поэтому стены его страдали от плесени. За столетия никто так и не осмелился перенести его с исконного места.
Храм Лавейры, совсем скромный, сложенный из белого камня и покрытый известью, мог вместить себя от силы человек двадцать. Так что местному жрецу, Отцу Торвалю, зачастую приходилось отворять двери и вести службу так, чтобы каждый желающий мог обосноваться на протоптанной поляне у храма. По выходным становилось особенно тяжело уместиться всем, так что герцогиня пожертвовала несколько скамеек. Из-за этого бальная зала особняка опустела. Она давно никого не принимала, а теперь лишилась не только гостей, но и последних остатков мебели. Однако, благодаря этому, прихожане храма смогли с комфортом расположиться и на улице — благо местный климат позволял это делать с завидной частотой.
Пробираясь вдоль витиеватой тропинки к храму, одной рукой Мэри разгоняла назойливых мошек, а второй — вновь подхватила сестру под локоть.
Они остановились у самой дальней уличной скамейки, оставляя пространство между собой и храмом, заполненным людьми. Даже по виду затылков Мэри могла узнать каждого из сегодняшних прихожан.
Стряхнув с деревянной скамьи, когда-то служившей её дому, опавшие и принесённые ветром листья оливы, она кончиками пальцев подняла один из тех, что остались на скамейке, и сдула, словно лепесток цветка.
Неровные тени деревьев ложились на землю, будто неумело вырезанные из бумаги силуэты, и укрывали собой всё вокруг. Между стволами вырисовывалось небольшое окошко с живописным видом на гавань.
Мэри любовалась какое-то время, пребывая в задумчивости. Они пришли сюда, чтобы попросить Отца Торваля о благословении, ведь Гуэн предстоял долгий и опасный путь домой. Мэри вновь вспомнилось, что вскоре им предстоит расстаться.
Гуэн сидела прямо, замерев, словно фарфоровая кукла. Мэри оглядела её и, не сдержавшись, уложила свою щёку ей на плечо.
Отец Торваль приглушенным голосом, с истинно старческой убежденностью в своих словах, зачитывал проповедь. До девушек, застывших в молчании, доносились лишь её обрывки. Они переплели пальцы рук, общаясь без слов, пока узорные тени плясали на их лицах. Когда Мэри ощутила, что погружается в печаль, она бессовестно нарушила сокровенность момента. Не меняя положения тела и головы, она заговорила: