Филипп воспринимал свою любовь к бабушке как беспрекословное повиновение. Другой бабушки он не знал, и ему всегда казалось, что такая любовь и есть подлинная. Однако, когда Филипп повзрослел, молодому иллюзионисту захотелось свободы. Вскоре он принял решение переехать в столицу, в некогда пустующую квартиру матери, где он проводил в детстве все выходные. Заявив о своем скором переезде на одном из семейных ужинов, ко всеобщему изумлению Филипп получил от Приссы Кроунроул медленный повелительный кивок, а также напутствия, высказанные тоном почти бабушкиным. При переезде в столицу Филипп не терял ни положения, ни будущего наследства, просто для четы Кроунроул было в новинку, что их прямой наследник будет жить не в поместье, в сытости и безопасности, а в казенных стенах городского дома, будет вести частную жизнь и иметь свой личный банковский счет.
Нильс Кроунроул, узнав о намерениях кузена, изъявил желание переехать вместе с ним. Уже тогда отношения с именитой семьей у него не складывались, он чувствовал себя лишним на их пиру по празднеству бестолковой, по его мнению, жизни. Несмотря на усилия бабушки, понятия этикета и благовоспитанного поведения были для Нильса чужды. Гадкий утенок среди лебедей. Будучи единственным из внуков, кто унаследовал орлиный взгляд Приссы-старшей, Нильс, в отличие от бабушки, производил впечатление не доблестного предводителя, а сурового отшельника, готового покалечить за оброненную конфету. Резкий, скрытный Нильс не пользовался популярностью ни в семье, ни в обществе. За все время проживания в «Гранатовом шипе» Нильс успел поссориться с каждым его жителем, будь то дворецкий, его отец или старшая сестра Лола. Впрочем, с одним из членов семьи Нильс все же смог сохранить более-менее доверительные отношения – со своим двоюродным братом Филиппом.
Разница в два года и очевидное сходство во внешности (и Нильс и Филипп были похожи на своих отцов-близнецов) играли мальчикам на руку, и они были неразлучны с самого детства. Филипп был единственным, кто пытался вставать в семейных перипетиях на сторону кузена. С течением времени Нильс становился все более нелюдимым, и проживающие в поместье граффы не понимали причин тяги друг к другу столь разных по духу братьев. Сходство во внешности отнюдь не добавляло сходства в характерах: рассудительность Филиппа шла вразрез с беспринципностью Нильса, и по мере взросления их связь слабела в геометрической прогрессии.
Два брата переехали на Робеспьеровскую три года назад. Филипп тогда уже имел хорошую должность в одной из столичных фирм, Нильс же был безработным и с момента переезда в столицу начал пытаться трудоустроиться, дабы не сидеть на шее у брата. В тот год они и познакомились со своими соседями – Августом и Мирой.
– Уже тогда Нильс мне не нравился, – вставил Август. – Больно хитрым он был.
– Это ты сейчас так говоришь, – хмыкнула в ответ Мира. – А кто у него каждую неделю ботинки одалживал?
Август улыбнулся и обратился вполоборота к Ирвелин:
– Странный он тип. Постоянно ходил в одном и том же плаще, зато обуви у него было немерено. Пар десятка три – не меньше.
– Это потому, что Нильс – эфемер, пустая ты голова. Эфемеры всегда крайне внимательны к своей обуви, – объяснила Мира.
– Нильс-то внимательный? Не смеши мои сандалии!
Если бы не Филипп, вовремя продолживший свой рассказ, неизвестно, кто бы первый зарядил в другого салфетницей.
Найти достойную работу Нильсу не удавалось. Для эфемеров, как известно, всегда имелись места на почте и сервисах мгновенной доставки, и Нильс полтора года разносил по офисам письма с пометкой «срочно». И все полтора года каждый светский четверг он жаловался на свою работу и говорил, как он мечтал найти по-настоящему достойное для него занятие.
В конце каждого месяца Филипп вместе с Нильсом ездили в «Гранатовый шип» на семейный ужин. Инициатором поездок выступал Филипп, а Нильс, была бы его воля, и за километр к поместью бы не подошел. Филипп же настаивал на этих поездках и внутри себя теплил надежду на примирение Нильса с семьей. Но вопреки его добрым намерениям эти ужины всегда оканчивались одним и тем же. Глотая очередной кусок сухой индейки, Присса Кроунроул начинала прилюдно восхвалять успехи ее любимого внука Филиппа. Нильса же, сидящего с ним рядом, она замечала не чаще, чем муху, время от времени жужжащую перед ее носом. Баронесса обходила Нильса стороной в каждой беседе, а если кто-либо упоминал его имя, упрямо сохраняла молчание.