После комментария бывшей жены господина Плунецки, которую его исчезновение только обрадовало, Ирвелин выключила радио. Интересно, если бы она все-таки выдала имя Нильса Кроунроула, что бы тогда говорили по радио?
К вечеру воскресенья брусчатку на улицах Граффеории совсем размыло. Лежа в постели, Ирвелин расположила на коленях тяжелую «Историю Граффеории» и пыталась вникнуть в мелкий текст. Локоть постоянно чесался, а ограничения в движениях страшно мешали.
В парадную дверь постучали. Уже четвертый раз за воскресенье. Ирвелин закрыла глаза и прикинулась спящей – непонятно, правда, зачем, дверь-то была заперта. Она знала, кто именно жаждал общения с ней, но разговаривать ей сейчас не хотелось.
Стук стал настойчивее. «Мира», – в который раз решила про себя Ирвелин. Никто, кроме этой блондинки, не вламывался с таким усердием. Утром, скорее всего, приходил один Август: несмотря на его внешнюю развязность, в вопросе личного пространства он сохранял деликатность. Мира же, казалось, о таком понятии, как «деликатность», и не слышала никогда. К стуку добавились голоса. Слов из спальни было не разобрать, и Ирвелин, превозмогая сопротивление каждой мышцы, вылезла из укромной постели.
Накинув на плечи одеяло, Ирвелин подошла к вырезанному из сандалового дерева трюмо и заглянула в зеркало. Двое суток без еды давали о себе знать: лицо осунулось, а глаза потеряли свой привычный кофейный блеск. Наспех пригладив растрепанные волосы, Ирвелин босиком прошла в гостиную и включила торшер. Похоже, Мира кричала в замочную скважину – ее голос отчетливо разносился по всей гостиной:
– Ирвелин! Мы знаем, что ты дома! Открывай! И мы не уйдем, пока ты нам не откроешь! Господин Сколоводаль уже вскипятил воду и скоро выйдет, и, если тебя хоть немного заботит наша судьба, – открывай! Я уже слышу его ворчание и скрип половиц…
– Это называется шантаж, – сказала Ирвелин, выглядывая за дверь.
У порога стояли все трое. Мира, как полководец, принимала воинственную позу впереди всех, а Август и Филипп стояли за ней, с бумажными пакетами наперевес.
– Ты ужасно выглядишь, – заявила Мира.
– Я тоже рада вас видеть.
В парадной было тихо. Никакого ворчания и скрипа, только шуршание бумаги.
– Мы принесли тебе ужин, – отозвался Август и приподнял над Мирой пакеты. Вот еде Ирвелин была действительно рада: в ее холодильнике был только лед, да и тот, наверное, уже растаял от мук одиночества.
– Ладно. – Она распахнула перед ними дверь и, не дожидаясь, пока они разденутся, прошла в кухню и уселась в свое кресло.
В гостиной закипела деятельность. Август занялся наполнением холодильника, Мира взялась за чайник, а Филипп забренчал тарелками, вытаскивая их из настенного шкафа. Кухонные дверцы открывались и закрывались, чашки брякали, пакеты шуршали. Ирвелин же сидела и наблюдала за действиями своих соседей с преступной безмятежностью.
Спустя четверть часа дубовый стол был накрыт не хуже скатерти-самобранки: кукурузные лепешки под пряной подушкой из петрушки и масла, хрустящие тарталетки с луком, ломоть клекотского сыра и целая тарелка сладких пирожных. От струящихся по кухне ароматов у Ирвелин свело желудок. Такого плотного ужина она не видела со времен переезда от родителей. Мира, хлопотавшая вокруг стола с полотенцем на плече, поставила перед Ирвелин чашку и снабдила ее порцией свежезаваренного чая.
– У меня что, день рождения? – вмешалась Ирвелин, чья голова торчала из-под белого одеяла.
Ответил ей Август; он уселся напротив и уже накидывал в свою тарелку лепешек.
– Не знаю. А когда у тебя день рождения?
– Двадцать пятого ноября.
– Тогда будем считать, что у нас репетиция.