Накануне выезда Мира зашла к Ирвелин с целью сменить ей повязку. Вызвалась блондинка сама, без конца хвастаясь своей семнадцатой степенью ипостаси. Вышло и впрямь недурно, притом что Мира даже не касалась раненой руки. Разматывая бинт, легкие руки Миры-штурвала крутились словно на веретене; скрип ножниц, упругий зажим – и локоть Ирвелин обрел свежий и крепкий вид.
Про Олли Плунецки ничего нового не сообщалось. «Желтые плащи в беспрерывных поисках», – повторяли по радио, а ближе к вечеру вторника и вовсе перестали упоминать о нем. Лавку кукловода законсервировали, а табличка на ее пестрой двери, шатаясь на ветру, являла прохожим неизменную надпись «Закрыто».
Выезд на юг Август назначил на пять утра.
– До Зыбучих земель ехать шесть часов. Если мы хотим быть там днем, выехать нужно до рассвета.
Будильник Ирвелин затрезвонил в четыре тридцать. Проклиная всех и вся и, в первую очередь, господина Ческоля, Ирвелин выползла из теплой постели. Потратив четверть часа на умывание и завтрак, она вынула из комода походный рюкзак отца, от которого пахло ливерной колбасой, и закинула в него все необходимое: термос, горсть орехов и сменную одежду. Накинув на плечи куртку и рюкзак, Ирвелин вышла.
В парадной Ирвелин столкнулась с Августом, который держал в руках карту Граффеории.
– А, Ирвелин, отлично! Мира уже подгоняет машину. Ждем последнего.
Несмотря на столь ранний час, энергию Августа можно было ложкой черпать. Ирвелин в ответ лишь что-то еле слышно промычала, рассеянно вспоминая, расчесала ли она перед выходом волосы.
Вдвоем они вышли на улицу. На Робеспьеровской томилась предрассветная тьма, воздух был влажным, и холод так и лип к неприкрытой коже. Вокруг – ни души, лишь темные окна отражались друг в друге призрачной тенью.
Ночную тишину нарушил звук мотора. С угла Банковского переулка на Робеспьеровскую, разрывая густую тьму ярким светом, выехал старенький «фольксваген». Чем ближе он подъезжал к Ирвелин, тем все больше напоминал жука-листоеда: травянистый цвет кузова и маленькие круглые фары придавали машине колоссальное сходство с насекомым, – а когда этот листоед был уже в десяти метрах, Ирвелин всерьез засомневалась в его возможностях. Как такая малышка вместит четырех взрослых пассажиров?
Крохотный автомобиль подкатил к дому номер 15/2 и благополучно заглох.
– Машина – зверь! – присвистнул Август как-то слишком радостно.
С места водителя вылезла Мира. Ее канареечный полушубок забавно сочетался с убогого вида машиной – как два знаменателя разных уравнений, – но Миру, похоже, данный факт нисколько не смущал. Цокая элегантными походными сапогами, Мира подошла к граффам.
– Мира, скажи, какое из моих слов «одевайтесь менее броско» ты не поняла? – поинтересовался Август, разглядывая ее наряд.
– Это мой походный костюм. Главное ведь удобство, так?
– Если твой цыплячий полушубок своруют, меня на помощь не зови.
– Где Филипп? – спросила Мира и поправила свой бархатный ободок, который во время вождения служил ей оберегом от вездесущих кудряшек.
– Ожидаем с минуты на минуту.
– Интересная машина, – отозвалась Ирвелин, глядя на огромную вмятину на бампере. Ей захотелось предложить ребятам вернуться к идее о сухопутных воронах – поездах Граффеории, – но ее прервал Филипп, выходящий из парадной с термосом в руках.
– А вот и господин Кроунроул! – хлопнул в ладоши Август.
– Что за рань несусветная, – чертыхнулся иллюзионист, кивая всем в знак приветствия. К щекам Ирвелин ни с того ни с сего прилила кровь, и она резко отвернулась, надеясь, что ее конфуз остался никем не замеченным.
Четверо граффов загрузились в старый «фольксваген». За руль села Мира, на месте штурмана уместился Август. Длинные ноги левитанта сослужили в этот раз ему горькую службу: парню пришлось скрючиться так, что колени почти что подпирали подбородок. Ирвелин предстояло потесниться на заднем сиденье вместе с Филиппом, а между ними разместились рюкзаки, которые ожидаемо не влезли в крохотных размеров багажник. Мира уверенным движением опустила стояночный тормоз, и листоед тронулся.
Первое время дорогу освещал только точечный свет фар. Каменные улочки столицы сменяли одна другую, а колеса листоеда то и дело подпрыгивали на выпуклой брусчатке, и Ирвелин пришлось забыть о желании немножко вздремнуть. Они выехали на проспект и заколесили вдоль королевских садов. Там, вдалеке, за овальным фонтаном, мелькали песочные своды дворца и темные линии живой изгороди, которая огибала сады по обе стороны. На площади Ирвелин заметила четверых стоящих по стойке граффов – дворцовых стражников. Да, не они одни бодрствовали в такой час.