Хорош еще гусь был святой Варлаам Керетский. Жил он где-то на берегу Белого моря и во благости своей изгнал какого-то беса с насиженного места — заставил его эмигрировать. Бес попался мстительный и так все устроил, что по его бесовскому наущению Варлаам, заподозрив свою жену в любострастии, женщину взял и убил. А во искупление этого злодейства по приговору церковного начальства гроб с убитой супружницей почитай три года возил на карбасе по морю, пока тело убиенной не истлело. Чем он там питался и как справлял всякие бытовые нужды — неведомо, но после этого Варлаам и сделался святым.
Похожим образом святость заслужил и князь Георгий Смоленский. Тот, правда, убил не свою жену, а жену другого князя, родом пожиже, Симеона Вяземского. Симеона он тоже убил, а вожделенную женщину сперва изнасиловал, а потом, возмущенный сопротивлением Иулианы (по-нашему, видимо, Ульяны), отрубил ей руки и ноги и бросил тело в реку. Потом, правда, сильно переживал, за что и обрел святость. И не только он: святыми стали все трое — сам Георгий, Иулиана и Симеон.
Было бы несправедливо среди святых женского пола отметить только Татиану — была еще необычная святая по имени Мастридия. На самом деле, было две Мастридии, Александрийская и Иерусалимская, и роднило их не только одинаковое имя, но и отношение к мужскому вниманию. Обе были девушками привлекательными, и обеих полюбил юноша (скорее всего, это были разные юноши, поскольку жили девушки в разных городах и в разное время). Так вот Мастридия Иерусалимская, не желая принимать знаки внимания от своего ухажера, сбежала из Иерусалима в пустыню, прихватив корзинку с мочеными бобами для пропитания, и пропитывалась ими целых пятнадцать лет, а вторая, Александрийская, поступила круче: когда юноша признался, что полюбил ее за глаза небесной красоты, она тут же, не отходя от ткацкого станка, взяла челнок и выколола себе оба глаза. Вот за все за это обе женщины и стали святыми.
Читая Святое Писание — а читал он его часто и внимательно, как того требовала работа редактора, да и повинуясь таинственной тяге к его мистической красоте, — Виталий Иосифович тоже нередко бывал обескуражен. Да и кто не раскроет рот от удивления, прочитав в святой книге, например, такое: «Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!» Так заканчивается сто тридцать шестой псалом, тот самый, о рыданиях при реках Вавилона — «Бони М» про это, правда, не спели, видать, постеснялись. Спотыкался ВИ и о, как ему казалось, нелепицы вроде наличия у Господа рук и мышц — то сильных, то крепких, то простертых, — упрямо повторяемого в разных местах Ветхого Завета. Метафора, скажет ему любой священник, и будет прав, а ВИ не поленился и пересчитал все эти мышцы — перевалило за десяток... Ну и тому подобное. Что же толкало его на эти поиски? Скрываемая зависть к глубоко верующим людям, которых, впрочем, встречал весьма редко? Или все же надежда, что letum non omnia finit, как эту вечную мечту о бессмертии кратко и чеканно выразил язычник Проперций? С юности-то Виталик отпетый атеист. Потом умные люди стали его наставлять; мол, атеисты — те же верующие, они истово верят, что Бога не существует. И предложили Виталику Затуловскому отречься от атеизма и называть себя респектабельным словом «агностик»: вроде и вашим, и нашим, а если что, я не виноват. Есть ли Он, нету ли Его — не могу знать, ваше благородие. Юноша Виталик проявил ответственность: решил, что прятаться за такими словами негоже. Решил зайти с другой стороны: ну вот исчезни все религии разом, что изменится? С одной стороны, куда-то провалятся величайшие сокровища искусства, созданные за тысячи лет. Когда застываешь, ошарашенный картиной, созвучием, строкой, или крутишь головой, завороженный видом — облаком, далью, цветочной поляной, — ошую гляну иль одесную, узреть не тщусь красу иную... — ты всю эту красоту поневоле приписываешь могучей непостижимой силе и называешь ее то в страхе, то в восторге — как? Знамо дело — Богом, Создателем, Господом. И невдомек тебе (мне, нам) в поплывшем от умиления разуме, что не эта сила (Господь, Бог, Творец) создала сие, а мы (ты, он, они) в разуме своем создали образ такой силы, создали Создателя, поменявшись с Ним местами. Ну ладно, так что, исчезло бы все это, нет? И люди погрубели бы, стали кровожаднее — нет? Да еще издревле грамота шла оттуда, из монастырей, синагог, медресе — разве нет? Покрутил Виталий шеей и с собой не согласился. Нешто не нашлась бы у людей иная вдохновляющая сила на творчество? Да рано ли, поздно ли нашлась бы, великие чувства в людях и без Бога рождаются (если принять, что не Бог их порождает), а уж про кровожадность и говорить нечего: сколько кровушки пролито во имя Господа, столько ненависти по земле расползлось, спасу нет.