Повесть о печальном лемуре

Все это ждало — и вот, дождалось — Виталия Иосифовича и Михаила Сергеевича.

За столом текла неторопливая беседа о том о сем — на этот раз ВИ внезапно, закусив то ли вторую, то ли третью рюмку малосольным огурцом, увлажнил глаз и продекламировал памятный с давних времен стих весьма почитаемого им в юности создателя «Бригантины» — ах как восторженно они горланили эту «Бригантину» в шестидесятые годы, как восхищались необтекаемостью автора, который, как известно, с детства не любил овал и предпочитал рисовать угол. А особенно прельстила Виталика премилая «Лисонька», ее он и стал читать:

Ослепительной рыжины
Ходит лисонька у ручья,
Рыжей искоркой тишины
Бродит лисонька по ночам.
Удивительна эта рыжь,
По-французски краснеет — руж,
Ржавый лист прошуршит — тишь,
Можжевельник потянет — глушь.
Есть в повадке ее лесной
И в окраске древних монет
Так знакомое: блеснет блесной,
И приглушенное: не мне.
Ходит лисонька у ручья,
Еле-еле звучит ручей.
Только лисонька та — ничья,
И убор ее рыжий ничей.
Если сердит тебя намек,
Ты, пожалуйста, извини —
Он обидою весь намок,
Он же еле-еле звенит.

Ну разве не здорово? Кто это сейчас помнит — а тогда, полвека назад, это звучало так свежо, так нежно. Виталий Иосифович расчувствовался и неожиданно для себя стал предаваться воспоминаниям о светлом мальчике, талант которого они обнаружили лет через двадцать после его смерти.

— Славный юноша Паша Коган бредил стихами, учился в ИФЛИ — где ж еще учиться талантливому романтику? Встретил там — скорее всего, там — Лену Каган, которую мы знаем как Елену Ржевскую, тоже нагруженную талантом, а еще красотой, тонкой еврейской девичьей красотой, они поженились, родили дочку Олю — представляешь, и у него жена Лена и дочка Оля? А потом ушел на фронт, хотя и был освобожден от призыва по близорукости. Когда его убили, ему двадцати пяти не было.

Мишка слушал внимательно, покивал. И говорит:

— А вот это ты знаешь?

И прочитал:

Но мы еще дойдем до Ганга,
Но мы еще умрем в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.

ВИ задумался. Еще бы: лисонька ослепительной рыжины — и мытье сапог в Индийском океане. Трепетная романтика — и безумный, в смысле лишенный разума, патриотизм, тяжко вросший в раздутое величие. Как все это грустно.

Мало-помалу обед подошел к концу, Елена Ивановна оставила мужчин доедать десерт и пошла по своим делам не такой уж маленькой хозяйки не слишком большого дома, а ублаготворенный Михаил Сергеевич проводил ее чуть севшим от сытости баритоном, довольно чисто:

Come prima, più di prima t’amerò,
Per la vita, la mia vita ti darò... —

сообщая таким образом, что любит эту восхитительную женщину еще сильнее прежнего и намерен сохранить это чувство на всю жизнь, каковую и преподнести ей в дар.

И — да, да, как и было задумано — они отправились к березе. Она лежала, чуть подрагивая на легком ветре — чем она там могла подрагивать? Пальцами? Ресницами? Короче, подрагивала. И укоризненно молчала всем видавшим виды тяжелым телом.